Выступление в РГГУ, 22.04.19. Текст для публикации любезно представлен автором. Я обращаюсь к тем, кто организовал сегодняшнее общение... всегда испытываю желание повторить мудрый вопрос Станиславского, который начинал свое общение с актерами со следующей фразы – «Чем вы меня удивите?». Каждый раз, когда выносится тема конференции, как сегодня, - «Психология субкультуры, феноменология и современные тенденции развития» - я испытываю чувство нежного удивления по целому ряду причин. И это чувство одновременно для меня сегодня является индульгенцией за несколько хаотический подход моего выступления, которое называется «betwixt and between: субкультура как механизм генерирования и ритуализации иных смыслов» - я обращаю внимание на это название. И поэтому начинаю с того, почему и по каким мотивам я сегодня отважился вынести на наше размышление некоторые свои наброски. На это было несколько причин. Иногда, блуждая по тропам человеческой мысли, наталкиваешься на те слова, которые вдруг фиксируют реальность и показывают универсальность проблем, с которыми мы сталкиваемся. В руках у меня – а я, как человек первобытный, таскаю книги с собой – книга, которая называется «Betwixt and between», посвященная культурной антропологии, связанной с обрядами переходов. В буквальном смысле вот эта формулировка, содержащая в себе идиому, может быть переведена по-разному: ни там ни сям, ни рыба ни мясо, ни тот ни другой. А теперь вдумайтесь. Эта формулировка, которая в чем-то восходит к двум исследователям, одного из которых зовут – известный вам британский антрополог – Виктор Тернер, к его книге «Символ и ритуал», в другом варианте она встречается в разработках Ван Геннепа, которая называется «Обряды перехода», - нам четко показывает, что когда мы говорим о транзитивности, мы именно находимся в ситуации betwixt and between. Мы все время находимся в этой ситуации. Когда мы говорим о неопределенности, когда я не устаю, как и мои коллеги, говорить о вызовах сложности, неопределенности и разнообразия, и трактовках постмодернизма разных реальностей, я одновременно смотрю, как на меня из истории культуры глядят некоторые лица, предупреждая от неосмотрительных шагов. Они смотрят из истории литературы, из истории современной жизни. Когда я говорю о мире betwixt and between как о переменчивом, изменчивом, сложном, полном вызовов современного общества и думаю, вот сейчас мы в нем оказались, – мы есть те и столкнулись с тем, чего не было никогда. Вдруг на меня смотрит небезызвестный вам Довлатов, который написал статью под названием «Модерн крепчал»... Обращаю внимание на саму семантику формулировки этого названия, я просто вбрасываю эту мысль. И поэтому, как бы он не крепчал, он происходит, как бы он не происходил, мы здесь и теперь проживаем эту ситуацию. Отсюда – как никогда при общении в культуре мы должны четко понять - а зачем мы обращаемся к субкультурам? Зачем мы их анализируем? Почему мы туда бросаемся? Я осмелюсь процитировать несколько фраз, которые для меня сегодня важны, и книг, которые близки нашей сегодняшней тематике. Первое. Последнее время в антропологии, культурной антропологии, в семиотике резко усилились схватки внутри этих миров. Эти схватки происходят между разными исследователями. Долгое время – почти все огромное время прошлого века – в разных линиях и семиотики, и филологии, и антропологии, были имена, которые жестко задавали магистральные линии развития культуры. Среди этих имен само понимание процессов нашей реальности задавали целый ряд мыслителей, среди которых я бы прежде всего в данном контексте, когда речь идет о культурах и субкультурах, хотел назвать мастера структурной антропологии Леви-Стросса. Именно благодаря Леви-Строссу мы четко понимаем, как важен язык бинарных оппозиций, как они нужны - не буду об этом говорить и анализировать. Именно благодаря Леви-Строссу мы видим, что антропология - это не только изучение прошлого, а изучение настоящего и будущего и говорим как об эволюционной футурологии, – это термин, который я ввожу, эволюционная футурология, - так и о культурно-атропологических основах для ее изучения. Именно благодаря ему мы вдруг видим, что то, что происходит у нас сегодня, и наш сервизм, который мы упоминали только что, а именно - сервизм, описанный в работах Покровского, это, на самом деле, не только наше изобретение, наш сервизм. У Леви-Стросса только что у нас переведена книжка «Все мы каннибалы», в которой описывается в Дижоне в пятьдесят втором году казнь Деда Мороза, поскольку Дед Мороз, как и Пуси Райт, отражал языческие традиции. Поэтому он был сначала распят, а потом сожжен в Дижонском монастыре. И здесь описывается, как мы реагируем на все новое, на все иное, и тем самым антропология всегда пристрастна, но вместе с тем в этой самой антропологии есть огромное количество новых рисков. Поэтому наша конференция – я цитирую еще одного автора, к которому буду все время обращаться, это – Ролан Барт. Он пишет: «когда мы занимаемся исследованием»... а у меня есть ощущение, что здесь мы все-таки занимаемся исследованием, - то возникает еще один момент. Что такое исследование? Это «удовольствие от миролюбивого знания, противоположного схваткам идей». Обратите внимание – мы не ложимся под очередной социальный заказ, не становимся рабами Хирша и прочих, не меряемся Хиршем, а мы в буквальном смысле слова занимаемся совершенно другими вещами, пытаемся подняться над этой схваткой. И в этой ситуации мы занимаемся тем - какие ключевые два вопроса, которые стоят перед нами, когда мы рассматриваем с вами подобного рода явления? Первый вопрос. Чем мы, здесь собравшиеся, обязаны субкультурам, которые мы изучаем? Почему мы благодаря им можем существовать, действовать и жить? Этот вопрос я перефразирую вслед за человеком, который резко выступил с критикой Леви-Стросса, а именно Эдуард де Кастро, который только что выпустил книжку «Каннибальские метафизики. Рубежи посттруктурной антропологии». В этой работе он пишет, что сегодня мы должны взять на себя особую функцию деколонизации нашего мышления. В этой работе он пишет, что нам пора увидеть риски изобретения другого и производства Иного, – Иного с большой буквы – иной культуры, иной реальности, когда мы все время производим Иного. Мы должны понять, что в ином мы всегда видим тождественное и что под маской другого мы созерцаем самих себя. Поэтому под маской изучения субкультур мы прежде всего изучаем самих себя. Кто мы есть как культура? Без этого преодоления нарциссизма никуда не денешься. Вместе с тем есть иной ход. Он говорит о том, что нам нужен тот образ самих себя, в которых нам себя не узнать. Услышьте меня, пожалуйста. Нам не нужен только тот образ, где мы себя находим как похожее в тех или иных сходствах и реальностях, а тот образ, в котором нам себя не узнать. И, наконец, блестящая идея того же Барта – не являются ли особые культуры, субкультуры так называемыми идиометрическими культурами? Термин идиометрия выделен и разработан Бартом в его лекциях, которые называются «Как жить вместе?», и вопрос в субкультурах, главный для меня, – как жить вместе? И в этих лекциях «Как жить вместе» он говорит именно о том, что мы с вами пытаемся все время найти, - что такое идиометрия. А что такое идиометрия? Этот термин – он практически из словаря монахов на горе Афон. Идиометрией назывался образ жизни людей, живущих в одиночку, но позволяющих найти свой персональный ритм развития. Не являются ли сегодня многие возникающие субкультуры идиометрическими структурами, в которых мы хотим сохранить персональный темп развития и персональный ритм развития? Я ставлю этот вопрос и напоминаю вам, что как только вы становитесь непохожими, иными, другими, а вас хотят положить под копинг-стратегии, которые я люблю и уважаю, и под адаптацию, то получается, что многие, кто ищет неизвестное, новое, неопределенное и занимается любопытством, связанным с пониманием жизни, оказываются в положении Ролана Барта, который имел маргинальный путь развития, учился в Египте, которого Фуко пригласил в Колледж де Франс, и где он, – у него не было рейтингов, у него было мало цитированных работ, - где он прошел на должность профессора одним голосом. Все остальные голосовали против и говорили «вон! Зачем нам нужен этот странный, этот работающий в каком-то эзоповом языке, какой-то беспредельно сконцентрировавший себе субкультуру и новомышление Ролан Барт». Я говорю об этом и от этого прыгаю сразу в следующую логику, чтобы не тратить больше вашего времени. Когда мы говорим о субкультурах как механизмах генерализации и ритуализации, я предлагаю взглянуть на эти субкультуры в нескольких методологических осях, координатах. Первое. Если я взгляну на идеологию понимания смысла субкультур через язык – сегодня упоминали Талеба, а мне ближе сердцу и любовнее, безусловно, и Илья Пригожин, и Кэннеман, и Ром Харре, то на их языке я бы сказал, – на языке идеологии, подчеркиваю, неравновесной динамики – что изучение субкультур в эволюционно-историческом процессе – это попытка ответить на вопросы: как хаос упаковывается в порядок и как порядок распаковывается в хаос? Вот эта постановка в этой системе координат задает нам совершенно другое, особое видение, общеметодологическое видение в современных транзитивных мирах и изменчивых мирах, неравновесных мирах. И вот когда мы видим эту постановку вопроса, мы смело можем перенести ее на разные сложные эволюционирующие системы, у которых две великие проблемы: как развивается сложная система, переходящая к совершенно иным мирам и подходам, переходящая, грубо говоря, от систем Ньютона к системам Эйнштейна, от систем Эвклида к системам – я просто говорю о переходах – к системам Римана и Лобачевского – или от логики формальной и формальных последовательностей к тем логикам, которые в сложных системах присутствующий здесь Александр Николаевич Поддmяков называет нетранзитивными логиками. Мы с вами сталкиваемся с совершенно новой, иной реальностью. Мы не можем – она пульсирует – ее понять. Но мы оказались в прорыве к новому пониманию вещей. И в эволюционном понимании вещей – второй ход, который я делаю – в эволюциогенезе мы должны поставить вопрос о субкультурах как нарождающихся формах жизни сообща. Это вопрос – как жить сообща. И Барт – а до него вопрос об образах жизни сообща ставили столь разные исследователи как Тевено, известный книгами о справедливости, и у нас биопсихолог Владимир Александрович Вагнер, который говорил, что только переход к образам жизни сообща увеличивает эволюционный потенциал. Как только я поставил в своей любимой логике – логике перехода от активных и преадаптивных процессов – этот вопрос в эволюционном контексте, я хотел бы сегодня предложить вашему вниманию особую логику понимания и развития или генеза субкультур. В этой логике я бы хотел прибегнуть к известной вам аналитике Северцова и сказать, что в ходе развития мы должны выделять те субкультуры, которые приводят к иному качеству жизни и за ними стоит скачок на иной уровень качества жизни в эволюции, который назывался биологическим или социальным ароморфозом. То есть те субкультуры, которые несут совершенно новые качества жизни, которых ранее не было. Наряду с этим – обратите внимание, я обо всем говорю сегодня с позитивным знаком, – существует и такой механизм как подгонка под существующие культуры, популяции в эволюции. Это идиоадаптация, когда мы до совершенства, до беспредельности, благодаря – пользуясь термином, который звучал – копинг-стратегиями доводим до блеска то, что инкапсулировалось здесь и теперь. Чтобы стать такими, которые отвечают всем рейтингам, всем – как там это называется? – скопусам – почему-то слово кастрировать у меня ассоциировалось, но это по Фрейду надо анализировать... и прочего рода рейтингам, рейтинговому гипнозу. По сути дела идиоадаптация и идиоадаптивные субкультуры – это субкультуры, которые великолепно совершенствуют опыт трендов, которые могут на основе прошлого блестяще экстраполировать будущее, но они не строят новое будущее, они делают будущее, которое теперь, совершенствуясь к нему в настоящем. И наши гениальные специалисты сервизма, о которых вы упоминали среди элит, - это мастера адаптивной подгонки. Они – мастера идиоадаптации. Они еще долго могут инкапсулироваться в разных региональных элитах, они могут инкапсулироваться в разных федеральных элитах, и когда речь идет о них, я вспоминаю ситуацию, которая произошла у Алексея Николаевича Толстого, которому на праздник принесли мешок, в котором были поросята, и хотели их вывалить во дворце на паркет. В ответ на это Алексей Николаевич Толстой сказал: не выбрасывайте поросят на паркет, им там тепло и вонько, им там хорошо. Современным культурам тепло и вонько, поскольку они достигают тех эффектов, когда им хорошо. У них есть благополучие, не знаю, есть ли у них счастье... Это уже совершенно другой, экзистенциальный вопрос. Наряду с этим в культурах всегда выделяются так называемые регрессивные и примитивные культуры. Вспомните триаду Северцова – ароморфоз, идиоадаптация, регресс или примитивизация. Говоря «примитивизация», я не говорю – впервые, я обычно склонен к радикализму – я не говорю «хорошо» или «плохо», я говорю, что в эволюционном смысле это – реакция на сложность, на вызовы сложности. Замечательная формула «не хотите меняться – не меняйтесь», «перемены - дело добровольное» - заключается в том, что мы, когда переходим на язык архаических субкультур, мы видим – они находят простоту, и я не буду говорить, что это – бегство куда-то в совсем упрощенную или примитивную реальность. Это тоже своего рода путь, когда сегодняшняя инновация становится традицией. Что такое – традиция? Это вчерашняя инновация. Что такое инновация? Это будущая традиция. И в этом смысле возникновение традиционных субкультур локального характера – сегодня еще один мощный эволюционный путь как эволюционный ответ на сложности. Здесь очень важно понять, что если идиоадаптивные субкультуры и регрессивные субкультуры – это доводка субкультур до тех или иных совершенствствований в их экологических нишах, то ароморфозные субкультуры – это всегда скачок, всегда трансформация. В нашем мире наиболее интересно логику ароморфозных субкультур дают работы Лотмана и Бахтина, прежде всего – Бахтина о карнавальной субкультуре, которую он противопоставляет официальному празднику, не буду говорить, что по Бахтину официальный праздник – господство стабильности и тем самым не регресса – услышьте меня! – а идиоадаптации в этом смысле и в этом понимании. Это совершенно другая логика. В отличие от карнавала – тут я воспользуюсь книжкой, которой написал сам: «Преадаптация к неопределенности: непредсказуемые маршруты эволюции» - в гипотезе Гольдшмидта, который говорил, что в эволюции всегда найдется место – только, пожалуйста, не пугайтесь! – обнадеживающим уродам. Это он писал как эволюционист в сороковом году. То есть это обнадеживающие уроды, говорил он, которые сегодня еще не нужны, а завтра займут новую экологическую нишу. Здесь я приведу недоспоренную ассоциацию обнадеживающих уродов Гольдшмидта как особых субкультур с субкультурой выродков у Аркадия и Бориса Стругацких. В «Необитаемом острове» появляется подобного рода культура и подобного рода логика. Какие мы имеем подходы при анализе этих культур? Какие подходы при попытке найти сегодня тот ритм, о котором пишет Барт, ту музыку, которая помогала бы быть с людьми, но одновременно сохранять свою персональную ипостась? Подходов очень много. И вот эта логика, предложенная мной сегодня впервые, типология эволюционная субкультур наиболее явно может быть проиллюстрирована недавно вышедшей книжкой Сэвиджа «Тинейджеры. Зарождение молодежной субкультуры». Иногда символом новых культур является то, как появляется знак. Пишет автор очень точно, что «джаз стал знаком спасения и перерождения негритянской субкультуры, символом ее освобождения». Субкультура в логике ароморфоза – это трансформация принятия отверженных. Когда то, что отвергается, отбрасывается, вдруг наделяется статусом того, чем можно гордиться, становится мотивом, становится ценностью. Вот эта трансформация невероятно важна. Уважаемый коллеги! Я, заключая, хотел бы сказать, что у нас сегодня очень часто связывают субкультуры с генезисом идентичности в мире перемен, и это абсолютно правильно. Я всегда повторял – индивидом рождаются, личностью становятся, индивидуальность отстаивают. И сегодня, думая о сегодняшнем выступлении, поставленном вами в логике субкультур, я вспомнил еще одну вещь. Субкультура – это не просто отстаивание индивидуальности, когда идет речь об ароморфозе. Мы имеем дело не с рождением личности, не с социализацией личности и даже не с отстаиванием индивидуальности. Мы имеем дело с особой феноменологией производства инноваций, которую я бы назвал перерождение культуры. Перерождение личности. Мы имеем через субкультуры в поисках идентичности особую феноменологию многочисленных перерождений. «Только змеи сбрасывают кожи, / чтоб душа старела и росла. / Мы, увы, со змеями не схожи / Мы меняем души, не тела»... И когда у Макаренко, становясь особой культурой, его «морально дефектные» берут и сжигают свои одежды, чтобы войти в новое сообщество, – это речь о перерождении, когда личность – единственное в мире существо, которое может перерождаться и освобождаться от груза прошлого опыта. Так же и культура – ей могут как субкультура задавать перерождение от другого, прошлого опыта, мы видим эту феноменологию на разных границах. Будь то макаренковские герои, будь то переделка пола, когда транссексуал берет и сжигает всю одежду, все предметы, все атрибуты – это все в логике субкультур. Иными словами, мы сегодня сталкиваемся с поиском новых идей и новой методологии. Но что это за подход? Это подход, который называется конструированием миром вместе. Вот эта книга Германа Гергена с компанией «Интерперсональные коммуникации как процесс переделки отношений» четко показывает, что все-таки логика умеренного конструкционизма в сложных эволюционных системах – это действующая логика, она работает. И все-таки, как бы она не работала, что бы не происходило, в заключение одну фразу скажу, которая рассказывает об эволюционном смысле происходящих событий и тех субкультур, которые мы находимся. Эта фраза звучит так: другая культура, другой герой? «А если мир другой, / а, может, здесь нужны другие боги? / Иль вовсе без богов? / Молчу в тревоге» (Бертольд Брехт). Спасибо.
