«У меня порядка 30 своих песен»: Нутрихин — о страсти к музыке, соперничестве с Легковым, роли Коростелёва и Непряевой

Когда не получается добиться от спортсменок техничного исполнения заданий, приходится повышать голос. Об этом в интервью RT заявил тренер молодёжной сборной России по лыжным гонкам Андрей Нутрихин. По его словам, к счастью, подопечные на это не обижаются и относятся с пониманием. Специалист также рассказал, почему отстранение лидеров национальной команды позволило добиться прогресса подрастающему поколению, признался, что марафоны ассоциируются у него с Бахом, а спринты — с Паганини, и вспомнил, с каким вопросом обращался к нему после каждой гонки Александр Легков в бытность юниором.

— Алина Пеклецова призналась, что не торопится уходить к более именитому наставнику, раз возраст позволяет оставаться в молодёжке ещё три года. Приятно слышать?

— Мне кажется, переход молодых ребят в основу вообще не стоит форсировать. Там другие спортсмены, другие нагрузки, другие скорости. И даже если тренер даёт новичкам меньше заданий, они всё равно будут тянуться за взрослыми ребятами, пытаться работать с непосильной для себя интенсивностью. С одной стороны, это хорошо, но, если нет достаточного опыта, можно перебрать. А вот молодёжная команда — она как фильтр. Очень чётко показывает, кто готов идти дальше, а с кем нужно на этом этапе распрощаться.

— Ваша ученица убеждала меня в том, что гораздо более показательна в этом плане юниорская сборная. Что именно там становится понятно: либо ты вообще никуда не годишься, либо выжил и пошёл дальше. А молодёжка — это просто мостик во взрослый спорт.

— Может быть, Алина и права. Хотя мне кажется, что переломный момент происходит всё‑таки позднее. Тех же девочек Владимир Тимофеев выращивает в юниорской команде, как цветы в оранжерее. У нас же начинается производство, где самостоятельность спортсмена становится одним из ключевых качеств.

— Если сравнивать ваше поколение спортсменов с нынешним, оно было более самостоятельным?

— Наверное, да. У нас не было подобной коммуникации, которую даёт интернет, но мы, по сути, не боялись остаться одни, что бы ни происходило. Помню, в 1995‑м Юрий Бородавко взял меня кандидатом в свою группу, но уехать к нему на сбор из Крылатского у меня по каким‑то причинам не получилось. И что было делать?

— Как минимум — попробовать связаться с тренером.

— Согласен. Но как? Телефоны по тем временам были исключительно стационарные, можно было позвонить либо в общежитие, либо в лыжную федерацию — в надежде, что тренер в этот момент окажется там. При этом я понимал, что должен найти для себя какую‑то гостиницу, место, где можно работать в зале, бегать, грести, плавать — то есть любым способом поддерживать спортивную форму. В итоге я всё это себе организовал, но не потому, что был таким молодцом, скорее, так воспитывало время.

— Став тренером, вы наверняка неоднократно переосмысливали собственную спортивную карьеру. Чего вам не хватало, чтобы подняться выше — собственного таланта или каких‑то внешних обстоятельств?

— Прежде всего собственного таланта, конечно. При этом меня просто испепеляло желание тренироваться, показывать результат. И до какого‑то уровня я всё‑таки дошёл. И уж точно ни о чём не жалел. Даже о том, что на начальном этапе карьеры получил определённую степень перетренированности.

— Когда это случилось?

— Был такой чисто рабочий момент, думаю, многие лыжники через это прошли. Но как раз благодаря этому я осознал ситуацию, пересмотрел все свои тренировки и сумел подняться на уровень выше. Правда, это случилось уже не у Бородавко, а позже, когда я стал работать с Василием Рочевым и Сергеем Ефимовым. Места‑то достаточно неплохие занимал, если вспомнить: стал четвёртым на «полтиннике» коньковым ходом на чемпионате мира в Лахти в 2001‑м, через два сезона на этапе Кубка мира в Холменколлене заехал третьим на «полтиннике» классикой. А ведь там сложнейшая была трасса, даже сам не ожидал, что смогу так пробежать.

— После этого вы выступали ещё четыре года, но на подиумы не попадали. Что продолжало вас мотивировать?

— Наверное, то, что в России я по‑прежнему был конкурентоспособен, мог бороться за место в сборной. Александр Легков до сих пор мне иногда говорит: «Андрей, а мы вас тогда поджали, мы вас поджали!» Ну так кто с этим спорит? Так и должно в спорте происходить. Но ведь был и другой период, когда тот же Легков, который только‑только выходил из юниоров, чуть ли не после каждой гонки спрашивал: «Ну как вас всех обыграть‑то можно?»

Просто сам я в 2007-м уже чувствовал, что нет большого желания продолжать карьеру. Плюс начали подрастать дети, нужно было с ними заниматься, поддерживать семью. Вот я и закончил — в один момент. Пришёл к Рочеву, сказал, что ни в чём другом, кроме тренерской работы, себя не вижу, и попросился к нему в помощники. Единственное, что мне Василий Павлович тогда посоветовал, — не заканчивать так резко, хотя бы годик провести в статусе играющего тренера. Всё‑таки при наших нагрузках на сердечно‑сосудистую систему резко прекращать тренировки крайне не рекомендуется.

— Если говорить о вашей тренерской карьере, то самый интересный период переживаете сейчас, после того как возглавили молодёжную сборную?

— Мне вообще интересно всё, что связано с профессией. Даже сейчас часто анализирую какие‑то свои не слишком правильные прежние действия, слова. Очень многое мне дала учёба в университете. Несмотря на то что экзаменационные сессии постоянно приходилось переносить на весну, учился я серьёзно. Мне было даже удивительно видеть, как студенты, которые, в отличие от меня, весь год сидели за партами, какие‑то предметы одолеть не могут. Сам же быстро‑быстро писал от руки все конспекты и шёл сдавать экзамены и зачёты. Ту же дипломную работу написал самостоятельно от первой до последней буквы.

— Многие из моих институтских преподавателей вообще не принимали зачёты, если у студента не было конспекта занятий.

— Ну так это великолепная система обучения, я сразу это понял. Даже к вам на интервью с блокнотом пришёл — до сих пор сохранилась привычка всё отмечать, фиксировать мысли. В этом году девчонки новый толстый ежедневник мне подарили, видите? «Любимому тренеру».

— Весь мой жизненный опыт говорит о том, что тренер — это профессия круглосуточная. А вы, как говорится, ещё и поёте. Причём довольно профессионально. Это же требует огромного времени.

— Требует, да. Но когда я берусь за гитару, как‑то отдыхаю.

— И на сборы с собой инструмент возите?

— Всегда. Правда, пришлось сделать для поездок такую махонькую самоделку, чтобы она не занимала много места, чтобы можно было её в любой момент разобрать и засунуть в лыжный чехол. Но мензура у неё стандартная, как у обычной гитары. Мензура — это точки опоры струны. То есть постановка пальцев и техника исполнения остаётся неизменной.

— То есть вы относитесь к инструменту примерно так же, как биатлонист к винтовке: ствол стандартный, а вот ложе каждый вытачивает индивидуально под себя.

— Ну да, наверное, можно и так сказать. Когда накапливается особенно сильная усталость от прошедшего дня, я беру гитару и первое, что играю, — прелюдию № 1 Иоганна Себастьяна Баха. Это такая очень ровная мелодия, которая хорошо формирует сознание, как бы раскладывает мысли по полочкам. Бах — это вообще очень математическая музыка: ровная, чётко рассчитанная, каждая музыкальная фраза положена именно на то место, где должна лежать, условно говоря.

— Вы ведь и свои песни исполняете?

— Есть такое. Сейчас, правда, гитара немножечко на второй план отошла. Когда работал тренером в сборной республики Коми, гораздо более серьёзно музыкой занимался, даже на сцене выступал. Сейчас тоже могу, в принципе. Осенью, например, меня пригласили выступить в кафе в Сыктывкаре. Я с удовольствием спел все хиты 70‑х, которые знаю. У меня порядка 30 своих песен, есть те, что положены на стихи авторов республики Коми. Сейчас порой думаю, что надо бы записать качественное видео, с хорошим звуком, чтобы осталась память.

— А если придётся выбирать между музыкой и лыжами?

— Конечно, лыжи! Музыка, ещё раз повторюсь, это большое хобби. Я ещё и на балалайке сыграть могу, пусть всего несколько мелодий. Уникальный инструмент, к слову. На этих трёх струнах можно творить чудеса.

— Вам же цены нет! В любой нештатной ситуации можно быстренько наиграть на билеты, на питание, на ночлег для всей команды…

— Точно! В Сыктывкаре, кстати, мне однажды довелось играть с виолончелисткой — исполнять классические композиции Камиля Сен‑Санса, Баха, Фридриха Бургмюллера. Я должен был аккомпанировать на гитаре, а виолончель как бы вела голосовую партию. Потрясающе звучит, кстати. Но репетировать нам оказалось негде. В школы не пускали, поскольку классы были уже закрыты; в театре время оказалось расписано под другие репетиции. Вот я и предложил, поскольку погода была хорошей, пойти в парк. Заодно и прогнать наше выступление на публике. Мы сели на скамеечку и начали играть. Получилось просто отлично.

— Когда вы начали рассказывать о чёткой структурированности произведений Баха, я даже подумала, что любимый вами марафон, если представить его в виде музыки, — это как раз Бах.

— А ведь верно! Может быть, как раз поэтому мне так сильно нравится музыка именно этого композитора?

— А с чем в таком случае могут ассоциироваться спринты?

— Наверное, со скрипкой Никколо Паганини, с композицией «Дьявольская трель».

— Кстати, в отношении Пеклецовой вам бы хотелось, чтобы у неё подтянулись спринты? Или без этого лыжнику прекрасно можно обойтись?

— На текущем этапе мы в большей степени ставим перед собой координационно‑технические задачи и развитие скоростно‑силовых качеств. Даже при том, что Пеклецова — прирождённый дистанционщик, а спринты для неё — проходящая дисциплина, нужно всё равно поддерживать качество скоростно‑силовой подготовки. С этим в лыжных гонках много чего связано. Скорость единичного отталкивания, например. Нужно ведь не просто метелить на лыжне руками и ногами, а уметь отталкиваться, скользить. Лыжные гонки — это постоянная необходимость приспосабливаться к самым разным условиям, к тому же. На этапе Кубка России в Казани был морозец, жёсткая лыжня. А бежали в Кировске — там снег валил без остановки.

— Алина как раз сказала мне в интервью, что по свежему снегу ей бежится лучше.

— Согласен, но нужно уметь по нему бегать. И здесь как раз скоростно‑силовые качества играют большую роль.

— А можно стать классным лыжником, если не слишком предрасположен к бегу, но заставляешь себя добросовестно тренироваться?

— Это сложный вопрос. Сам порой смотрю на какого‑нибудь парня, который только начинает бегать, и думаю: лучше бы ты в какой‑нибудь другой вид спорта пошёл… А он давит и давит, тренируется и тренируется, бедняга. Таких спортсменов, которые тратят огромное количество сил, но так и не добираются до сборной команды, мне не то чтобы жаль, всё‑таки лыжный спорт, как и любой другой, воспитывает характер. Но если оценивать способности человека профессиональным взглядом, потолок‑то всегда виден.

— Есть какие‑то вещи, которые способны вывести вас из себя?

— Иногда в какой‑то групповой высокоинтенсивной работе начинаю заводиться — особенно когда не получается достучаться до спортсменок в плане технического исполнения заданий. Начинаю не то чтобы орать, но повышаю голос. К счастью, мои девочки каким‑то удивительным образом меня очень хорошо понимают. Казалось бы, можно обидеться, но никакого антагонизма с их стороны не возникает. Просто рабочий момент.

Гораздо больше меня порой выводят из себя какие‑то дурацкие бюрократические вещи. Допустим, мы все в тренировочном процессе, работа кипит, и тут приходит срочное распоряжение подписать согласие на обработку персональных данных, на передачу их куда‑то, что‑то ещё. При этом ответственность за утрату персональных данных никто не несёт.

— Когда Пеклецова подавала заявку на нейтральный статус, у вас была хотя бы иллюзия, что она может быть допущена к международным стартам?

— Учитывая, что ситуация с допуском наших спортсменов меняется практически ежедневно, мысль о том, что когда‑то всё‑таки это произойдёт, присутствует. Пусть мы поедем не на Олимпиаду, а на какие‑то последующие международные соревнования. Поэтому сам я постоянно предпринимаю определённые организационные действия в этом направлении, поскольку считаю это работой тренера.

— Что конкретно вы имеете в виду?

— Что допуск может произойти в любой момент, и надо быть к этому готовым. Ситуация‑то реально меняется постоянно, не даёт расслабиться, не даёт покоя. Из Кирово‑Чепецка, например, мы летали с девочками в Москву, чтобы сдать отпечатки пальцев для визы. Такие вещи ведь тоже довольно спонтанно могут происходить, поэтому нужно уметь быстро и оперативно подогнать те или иные разъезды под тренировочный график таким образом, чтобы это не вредило выступлениям на соревнованиях. Попутно оформить кучу бумаг — в федерацию, в регионы, — если вдруг возникает необходимость компенсировать те или иные непредвиденные расходы, и так далее. Кто этим должен заниматься? Конечно же, тренер.

— У вас нет ощущения, что допуск двух российских лыжников к Играм в Милане как бы разделил команду, сделал второстепенным всё, что не относится к Олимпиаде?

— Абсолютно нет такого. Более того, когда и Савелий Коростелёв, и Дарья Непряева очень здорово выступили на «Тур де Ски», я первым делом подумал: а наши‑то девчонки Дарью пару раз обыгрывали.

— Ну так до сих пор можно услышать: будь Пеклецова среди участников того турнира, она вполне могла бы выиграть заключительный забег.

— Это сейчас уже не проверишь, но главное, что Савелий и Даша своими выступлениями дали нам определённую — не то чтобы надежду, — а уверенность в том, что мы действительно можем оказаться не хуже многих лидеров, когда наконец появится возможность сравнивать себя с ними на одной лыжне.

— Мне кажется, вам, как тренеру молодёжной команды, морально должно быть проще воспринимать существующую реальность ещё и потому, что под вашим крылом собраны совсем молодые спортсменки, для которых отсутствие возможности поехать в Милан — не самая большая трагедия, поскольку будет следующая Олимпиада, а, возможно, и не одна.

— Наверное, ужасную вещь скажу, но то, что основной состав национальной сборной все эти годы находится внутри страны, никуда не уезжая, дал нам возможность очень быстро спрогрессировать и прилично «поджать» старших, как сказал бы Легков. Для молодых это здорово, когда есть такая возможность, когда все сильнейшие постоянно перед глазами. Это настолько для всех очевидно, что я даже не стесняюсь об этом говорить.

— Из семи спортсменок вашей группы Пеклецова, как понимаю, на особом счету. Она постоянно соревнуется со взрослыми, зачастую их побеждает, все о ней говорят, к тому же. Ревности у других девочек это не вызывает?

— Все они, во‑первых, и сами прекрасно понимают, каков уровень Алины. А кроме того, у нас на первом же установочном сборе состоялся персональный разговор с каждой из спортсменок о том, что мы вместе можем достичь и что нужно для этого сделать: какой объём общей тренировочной нагрузки выполнить, сколько километров проехать на лыжах. Пространственная задача звучит просто: повысить свой вчерашний результат.

— Но ведь это — целый комплекс очень индивидуальных мер и усилий.

— Конечно. Поэтому я надеюсь, что каждая из спортсменок держит это в голове. Кроме этого, мы обсуждаем план многолетней подготовки, чтобы девочки понимали, где могут быть к своим условным 23 годам, пока работают у нас в группе, и что будет дальше.

— Как сохранить индивидуальный подход к каждой спортсменке, когда тренируешь бригаду? Ведь когда появляется талантливый лидер, им невозможно не увлечься.

— Согласен. И можно тут немножко напортачить, скажем так. Но знаете, что интересно? Даже если спортсмены выполняют одинаковую базовую работу, тренировки у них складываются по‑разному. Все могут одинаково идти с точки зрения интенсивности, но скорость передвижения будет отличаться. Любой индивидуальный подход, собственно, зависит от двух параметров: объёма и интенсивности.

— А методы контроля способны реально отразить состояние того или иного спортсмена? Или здесь в большей степени приходится полагаться на тренерскую интуицию?

— В большей степени, да, полагаешься на собственный опыт. У нас, например, в силу объективных причин сейчас почти не проводится биохимических исследований. Но, если говорить прямо, биохимия далеко не всегда отражает текущее состояние. Цифры могут быть прекрасными, а самочувствие никудышным. И наоборот: мы думаем, что человек никакой, а он чудеса на лыжне творит.

— Та самая знаменитая фраза — «бойся больных и беременных»?

— Можно и так сказать. Все люди, которые выполняют тяжёлую, порой запредельную физическую нагрузку, уникальны в каком‑то смысле. Поэтому так важно, чтобы в спорте работали грамотные в спортивном плане специалисты — те же кардиологи. Обычный среднестатистический врач, который сидит в поликлинике или физкультурном диспансере, скорее всего, зарубит любого профессионального спортсмена, просто посмотрев его медкарту.

— Мне до сих пор по кардиограмме ставят в поликлиниках предынфарктное состояние.

— Таких случаев даже на моей тренерской памяти немало. Вроде бы человеку вообще тренироваться нельзя, а он выходит на старт и рвёт всех соперников в клочья.

— Когда в голове спортсмена от природы заложен настрой, что он не может и не должен проиграть, это плюс или минус?

— В спорте подобная настроенность на результат — это однозначно колоссальный плюс. Опасность здесь одна: если у такого человека не получается добиться желаемого результата, он переживает и расстраивается так сильно, что может сам себя довести до нервного срыва. Не всегда сила характера оказывается так велика, чтобы вот это грандиозное расстройство преобразовалось в мотивацию. Хотя большие спортсмены умеют с этим справляться.

Другой вопрос, что в спорте, особенно таком, как лыжные гонки, всё достаточно просто: есть стартовый сигнал, есть лыжня, ты мчишься вперёд и отвечаешь сам за себя. А вот в обычной и порядком витиеватой жизни частенько случается так, что эти же самые качества не дают никакой гарантии результата.