Что такое сэнрю — и чем они отличаются от хайку
В третьем материале цикла «Басё — не всё» переводчик Елизавета Романова продолжает знакомить читателей «Сноба» с миром японской поэзии — не такой уж и утончённой, если хорошо разобраться! Сегодня на очереди сэнрю — стихотворения о том, что туалетная бумага закончилась, брови стёрлись, сопли текут, так ещё и за время ковидного карантина автор оброс лишними килограммами (пил много пива)
Что мы уже успели узнать о японской поэзии?
Во-первых, она не заканчивается на Басё. Во-вторых, не ограничивается краткими формами вроде хайку и танка. Тематическое и лексическое её разнообразие безусловно — это в-третьих. А ещё японцы (даже те, что стихов не пишут) никак не могут обойтись без чувства меры и вкуса! Чего уж говорить о японских поэтах — они все умудрённые мудростью мудрецы, которых трудно постичь. Брать с полки томик японской поэзии нужно не иначе, как с трепетной аккуратностью, как будто любое резкое движение может спугнуть эту зыбкую восточную философию, и она навсегда упорхнёт обратно в Страну восходящего солнца…
И тут мы снова открываем Басё:
Сморкаться на людях? В момент цветения сливы? Среди людей, собравшихся любоваться цветами? Ещё и японцу? Ну да.
Басё намеренно допускает вульгарность. Именно он, этот идол японской поэзии, о котором мы (прямо или косвенно) вот уже в третий раз говорим, ввёл принцип, на современном языке формулирующийся примерно как «что естественно, то не безобразно». Низменное тоже достойно поэтического выражения: надо видеть всё — как «хорошее», красивое, гармоничное, так и уродливое, неприятное, «плохое».
Если у Басё это выглядит скорее проказничеством, мелким хулиганством, то классик Сёва века Осаму Дадзай без капли иронии выражает свою боль:
Японцы уважают Дадзая как прозаика, а вот поэтом он считается слабым. Писатель и сам трезво оценивал свои способности: пробовал — бросил. Тем не менее сохранились некоторые его стихотворения. Вот это он написал в школьные годы, когда узнал о самоубийстве почитаемого им писателя Акутагавы Рюноскэ. Дадзай не стесняется своей слабости, своих слёз и не пытается облачить свои переживания во что-то натужно возвышенное. Он словно говорит «мне плохо, я уничтожен, я жалок» (в принципе, эти мысли будут кочевать из рассказа в рассказ, пока однажды Дадзай не сдастся и тоже не покончит собой).
В японской поэзии есть особый жанр, в котором поэты оттягиваются. Эта поэтическая форма выглядит как хайку, ходит как хайку, хайкает как хайку, — но это не хайку. Это сэнрю. Сэнрю — это стандартная форма, состоящая из семнадцати слогов, обретшая особую популярность в эпоху Эдо. В сэнрю нет сезонных слов: такие стихотворения отличаются использованием просторечий, бытовой лексикой и определённой группой тем; как правило, сэнрю представляет собой сатирическое или юмористическое наблюдение о человеческой жизни и обществе. Сохранились, например, такие сэнрю эпохи Эдо неизвестных авторов:
Особенно любопытно первое стихотворение, рассказывающее нам о жизни «бедноты», которой смена холодного сезона на жаркий не приносит облегчения — лишь новые заботы. Такой вот литературный документ эпохи. Похажая социальная нота звучит и в стихотврении Какио Томидзавы — поэта эпохи Сёва:
Стихотворение написано примерно в десятый год Сёва, когда Япония переживала не лучшие времена. Говорят, что в то время в сердцах японцев особенно откликался фильм Ясудзиро Одзу «Университет-то я окончил…».
В унитаз!
Мы привыкли чихвостить американцев за сортирный юмор в их комедиях, однако туалетная тема не чужда и японцам. Стихотворения, описывающие всевозможные курьёзные истории, которые связаны с походом в туалет, можно найти как у мастеров прошлого, так и у поэтов настоящего. И этим даже пользуются некоторые корпорации. Например, сантехническая компания TOTO ежегодно проводит конкурс «Туалетных сэнрю». Они даже выпускают тематическую иллюстрированную (!) туалетную бумагу с лучшими стихотворениями. Прислать стихотворение может любой желающий: вовсе не обязательно быть «настоящим» издающимся поэтом. Среди этих стихотворений есть как откровенно стёбные, так и довольно трогательные.
Вот одно из этих стихотворений, отмеченное как лучшее за год:
Как правило, когда мы что-то делаем хорошее или неприятное своим близким, мы не задумываемся о том, что из этого остается с ними надолго. Вряд ли дед предполагал, что таблица умножения, которую он однажды решил нанести на дверь туалета, чтобы сын (или внук) уже наконец-то её выучил, не только послужит в моменте доброму делу, но остается на десятилетия и будет напоминать о нём по несколько раз на дню. Туалетная тема здесь — только повод вспомнить близкого, задуматься о проблеме памяти и преемственности поколений. Порыв, переживший человека.
А вот еще сэнрю на грани комичного и трагичного:
Ситуация, в которой никто бы не захотел оказаться. На первый взгляд здесь нет никакой значимой трагедии, но приглядитесь — это же о том, как уязвимы мы бываем в одиночестве! Тема семьи вообще довольно часто поднимается в туалетных сэнрю. Как и тема дома, своего и чужого. Например, как здесь:
Как будто туалет — базовая универсальная ценность. Хоть мы понимаем, что к гигиене, к личному пространству, к удобству отношение у каждой нации своё, непосредственное столкновение чем-то чуждым, непривычным всё равно производит впечатление. Пусть это чуждое — просто другая сидушка унитаза.
Стихи для чайников
Вот другой пример использования поэзии корпорациями — сэнрю, которые ежегодно собирает Tefal. В 2025 году из 1265 работ были выбраны десять: их авторы получили от компании бесплатные чайники и сковородки. Здесь вы не найдёте нежности, теплоты и даже глубины, которые внезапно обнаруживаются в туалетных стихотворениях: цель этой акции — прославление продукции компании:
Откровенные панегирики, даже скучно. И редкие эмоциональные стихотворения также разочаровывают своей тривиальностью:
Впрочем, не стоит судить эти сэнрю слишком строго — это чисто любительский досуг рядовых японцев, которые заинтересованы в новом бесплатном бытовом приборе.
Сэнрю — в целом очень народный жанр, и балуются им люди разных профессий. В интернете можно найти множество стихотворений в которых люди жалуются на свою работу: как работники физического труда, так и офисный планктон. Посмотрим на стихотворения о тяжелой женской доле. Это, например, посвящено всем женщинам, которые так загружены на работе, что им некогда привести себя в порядок:
Если вспомнить, насколько изнуряющей бывает японская летняя жара, то такое стихотворение не будет казаться преувеличением — документалка. А вот стихотворение с двойной языковой игрой:
В оригинале обыгрывается похожее звучание слов «каблуки» (хиру) и «пиво» (биру), а также японское слово «хай» и «хай» английское. «Хайхиру» в конце тяжелого трудового дня превращаются в «хай, биру!» Но есть и печальные сэнрю:
Стихотворение — о трагическом внутреннем конфликте современного человека (не обязательно женщины). Нам нужен и успех на работе, и любовь, но не у всех получается это совместить. А может оказаться, что ничего не получится: наши амбиции подстрекают нас не к достижениям, а к одиночеству, но мы не можем заглянуть в будущее.
Кроме шуток
Конечно, существует неизмеримое количество сэнрю, которых нашло отражение ковидное время:
Такая вот ирония: «выигранное» время (которое должно быть в радость и потрачено на любимое хобби, семью и кота) обернулось весьма осязаемой проблемой со здоровьем. Выигрыш от удалённой работы иллюзорен. Теперь это лишнее личное время пойдёт на борьбу за плоский живот.
Впрочем, сэнрю не ограничиваются саркастическими замечаниями, туалетами и рекламой. Жанр куда шире. Остановимся на творчестве современного японского поэта Курэды Маны: значительная часть её текстов посвящена смерти. Представьте, что вы идёте по кладбищу и видите на двух надгробиях (супружеской могиле) выбиты одинаковые даты. Они в смерти вместе. Вот что пишет Мана:
Здесь есть место и эпатажу, такой вот нарочито циничной оценке. Жили долго и счастливо и умерли в один день — это ли не сюжет из сказки о настоящей любви? Для Маны же это повод съязвить. А вот ещё более эпатажная вещь, что-то вроде поэзии абсурда:
Представьте ситуацию, когда вы за поминальным столом вспоминаете что-то хорошее о человеке. Это бывает трудно: не потому, что человек был плохим и вы на него обижены, а потому, что слова, которыми мы пользуемся каждый день, настолько обесценились, что в этот момент, кажется, ничего не выражают. «Хороший», «добрый» — вроде бы и правильно, но слишком это всё… узко, что ли. А вот «Пропеллер» может значить всё, что угодно: каждый начиняет его своим смыслом. Мана сравнивает умершего с вещью: функциональной, полезной. Кем же был покойный? Тем, кто всё отдавал, больше всех работал, тащил на себе всю семью?
Закончим чуть более изящным стихотворением Яско Конумы:
Словно диагноз нашему обществу, «эпохе потребления». Как и в случае с иностранным туалетом, о некоторых вещах нужно не просто знать, важно их почувствовать... А может быть, это вообще критика собственной бесчувственности? Как пел Моррисси: See, the life I've had / Can make a good man bad…
Может быть. А может быть и нет.