Кто убийца в «Убийстве Роджера Экройда» Агаты Кристи
Раз в неделю по пятницам литературный критик Кирилл Ямщиков выбирает одно великое произведение и объясняет, почему его обязательно стоит прочитать (или перечитать). В этот раз — «Убийство Роджера Экройда» Агаты Кристи: детектив, который нарушил все заповеди жанра и сделал читателя соучастником величайшего литературного обмана.
В 2015 году британец Кеннет Брана взялся за неприлично амбициозную экранизацию одного из самых популярных детективов Агаты Кристи «Убийство в “Восточном Экспрессе”» (Murder on the Orient Express, 1934). Актёрский состав мог вскружить голову — Мишель Пфайфер, Джуди Денч, Уиллем Дефо, Пенелопа Крус, Джонни Депп, — хитрые, но уважающие оригинал сюжетные новшества держали зрителя в напряжении, да и Брана, этот швец, жнец, знает, кем был мертвец, красовался на переднем плане в роли не абы кого, а самого Эркюля Пуаро: гения частного сыска и комичного усача-денди.
Тягаться с ним могла только мисс Марпл — не менее культовый персонаж Агаты Кристи, что, вопреки наружному флёру старушки-монашки, круто сечёт в махинациях и убийствах, а по градусу здорового цинизма спокойно заткнёт за пояс Филиппа Марлоу. Пуаро, однако, появился на свет раньше и славу заполучил более долгосрочную: а вот благочинная английская пенсионерка ушла в фольклор, став мемом, штампом, именем нарицательным. Не берусь судить, но, кажется, и «мисс Мурпл в роли мисс Бурпл» во многом вдохновлена этой улыбчивой пенсионеркой из Сэнт-Мэри-Мида.
Поговорим, однако, о Пуаро.
Невысокий, забавный, странный и всё-таки беспрецедентно умный детектив был представлен читателю уже в дебютном романе Кристи «Таинственное происшествие в Стайлз» (The Mysterious Affair at Styles, 1920). Яйцевидный череп, вызывающе элегантные ретро-наряды, старомодность во всём, что можно и нельзя вообразить, — вот такой человек вызывается решить камерные великобританские преступления, настоянные на повсеместной лжи, иерархической недоговорённости и старом добром снобизме. Добавляет трудностей и бельгийское происхождение сыщика: местами Пуаро кажется (в основном разглядывающим его англичанам) инопланетянином, гуманоидом, пришельцем.
В фильмах Браны, однако, эксцентричность Пуаро объясняется обсессивно-компульсивным расстройством и тяжёлым армейским опытом Первой мировой (из-за него, в частности, сыщик был вынужден отрастить пышные усы, дабы скрыть изуродованное снарядом лицо). Намёки на страшный опыт даются и самой Кристи, хотя и без конкретики: да, пунктуален, увы, был ранен, только и всего. Загадочность и непроницаемость его натуры — вот фундаментальная причина невероятного успеха Пуаро как персонажа. Он достаточно человечен и проницателен, чтобы разбираться в сородичах, но при этом связан с ними ремеслом, а не любовью.
Разумеется, Кристи не могла не держать в уме двух известнейших на тот момент гениальных сыщиков: Шерлока Холмса, выдуманного Артуром Конаном-Дойлем, и француза Огюста Дюпена, которого сочинил уже американец Эдгар Аллан По. Сторонясь низменных пороков (если не считать таковыми садоводство, страсть к порядку и выращивание тыкв), Эркюль Пуаро живёт слишком обычно, слишком приземисто, чтобы отсылать к сумрачному авантюризму Холмса. Напротив, куда ближе он — и тут, опять-таки, без туземных чар, — к французу Дюпену, даром что родился по соседству и работает профессионально, без любительских причуд.
«К великой досаде Каролины, ей почти ничего не удалось узнать об этом господине, кроме того, что он иностранец по фамилии Порротт, и любит выращивать тыквы. А Каролину интересует, откуда он, чем занимается, женат ли, какую фамилию носила в девичестве его мать, есть ли у него дети и тому подобное. Питается он, как все люди, мясом и овощами, но ни один из поставщиков не мог ничего о нём сообщить».
Вот так, полушутя, полуиграя, описывает Пуаро (ещё не зная на тот момент верного произношения его фамилии) доктор Джеймс Шеппард, рассказчик одного из мощнейших романов Кристи «Убийство Роджера Экройда» (The Murder of Roger Ackroyd, 1926). Слухи, плодящиеся вокруг личности чудаковатого иностранца, умилительны в своей провинциальности («У него, мечтательно заметила Каролина, есть пылесос новейшей конструкции…»), и всё же при встрече Шеппард отмечает не только лысину и усы, но и «пару внимательных глаз», что выдают в Пуаро фигуру особенную.
Действие романа, как часто бывает у писательницы, разворачивается в деревушке, где, выражаясь словами Бродского, «разница между зеркалом, в которое вы глядитесь, и теми, кто вас не помнит, тоже невелика». Всё должно быть обязательно скучно, законопослушно и закономерно, чтобы на месте вчерашнего зёва вдруг обнаружилась крамола. Редкие изгои, бунтари и отшельники у Кристи скорее жертвы обстоятельств и вездесущей ксенофобии, нежели личности, которых весело изучать в отрыве от пейзажа. Непонятые приёмыши, уставшие вдовы и падкие на сплетню официанты — вот разнообразие контингента, которое предлагает (довольно ехидно) своему читателю Кристи.
Всякое событие, хотя бы чуть-чуть пресекающее норму, объявляется в деревушке Исключительным, Роковым и Зловещим. Благо, на этот раз правда есть что обсудить: у себя в доме при странных обстоятельствах умирает миссис Феррар, чрезмерного достатка вдова, которая, по заверению некоторых особо любопытных граждан, до этого успела отравить своего мужа. Доказать слух невозможно, однако доктор Шеппард, тот самый рассказчик, что и приезжает на вызов, начинает сомневаться, что миссис Феррар просто из-за расстройства чувств взяла и наглоталась веронала.
Сомнение подбрасывает сестра Шеппарда, одинокая дева Каролина, живущая только теми, что уже не живут (по самым разным причинам). Назойливое любопытство, конечно, изрядно доктора раздражает, однако и в нём прорастают зёрна тревожной истины: быть может, деревушка Кингз-Эббот старательно прикрывает некие макабрические свистопляски? Название романа буквально кричит об этом, но до главного события нас ждут довольно важные знакомства-представления: с Пуаро, стало быть, печальным Роджером Экройдом, богатеем-филантропом, его болезной невесткой и приёмным сыном Ральфом Пейтеном, той ещё занозой в заднице.
Также вдовец, Экройд безустанно ластился к не так давно овдовевшей миссис Феррар и добивался её руки, как вдруг — вот те на — Прекрасная Дама скоропостижно оставила этот непутёвый мир. Взволнованный, изрядно перепуганный Экройд вызывает к себе доктора, чтобы тайком обсудить всё произошедшее — и, в частности, попросить совета. Приёмный сын жаждет наследства, нрав его резок и бесстыден, невестка компостирует мозги, все вокруг чего-то ждут (чего — непонятно), и семейный крах близок. В минуту откровения Экройд одаривает Шеппарда главной новостью: дескать, накануне самоубийства Феррар призналась жениху в том, что действительно отравила бывшего мужа!
«Сколько мужей, изменявших жёнам, унесли в могилу свои секреты! Сколько жён, обманувших мужей, разбивали свою жизнь, швыряя правду в лицо мужьям! Доведённые до крайности, потеряв голову — о чём они, безусловно, потом жалеют, — они забывают о чувстве самосохранения и говорят правду, испытывая глубочайшее, хотя и минутное удовлетворение. Вот что, я думаю, произошло в этом случае. Нажим был слишком велик и… принёс смерть курочке, которая несла золотые яйца».
Обеспокоенный Экройд сообщает доктору, что тайну миссис Феррар определённо знал кто-то извне, шантажировавший бедняжку письмами. Одно из них богач решается прочесть — и только в одиночку, дабы случившееся не расползлось ещё дальше. У холмов есть глаза, вблизи замочных скважин блуждают зеваки, и даже вдохнуть-выдохнуть получается не до конца. Доктор оставляет Экройда и в смятении возвращается домой, чтобы обдумать услышанное. Научное благородство, само собой, дело нешуточное, и доверие, с которым Экройд делится всем ужасом личного положения, Шеппарду определённо льстит.
В четверть одиннадцатого раздаётся звонок: Роджер Экройд убит.
И не просто убит, а заколот — самое время для ориентальной экзотики — тунисским кинжалом! Доктор всклокочен, деревушка вся как на ножах, говорить нечего, а понять, что произошло, труднее чем воспитать птеродактиля. Тут-то и раздвигает портьеры достопочтенный Эркюль Пуаро, чьи внимательные глаза просвечивают мещанское половодье на манер рентгена. Объявляет тут же, на берегу: «Если я возьмусь за это дело, я дойду до конца. Хорошая собака не бросает следа, учтите! И в конце концов вы можете пожалеть, что не положились на местную полицию». Судьба убиенного — и, возможно, не одного его, — в руках смешного бельгийца.
О скуке, обыденности антуража забываешь резво.
Проблема романов Кристи, а вместе с тем и проблема детективного жанра как такового, кроется в порочном соблазне пересказа. Экспозицию можно дать парой внушительных штрихов, характер пьянки обозначить ловким вензелем, но в сути своей загадка должна оставаться загадкой — до последней, всё и вся разъясняющей точки. Писательница берёт омерзительно понятный мир и начиняет его хаосом: вот, поглядите, ни черта вы не петрите! Чтобы вернуть утраченную гармонию, чтобы отмотать часы и минуты вспять, до какой-нибудь засахаренной посиделки на фоне камина, вам понадобится Гений.
Человек, сакральная природа которого вымещает в нём, собственно, бихевиористское, антропологическое, мирское.
Неслучайно в этом романе Пуаро является читателю дважды — сначала как фальшивый иностранец с невнятной профессией и уже затем как всеми уважаемый частный сыщик. Фигура явного противопоставления, он демонстрирует Возможности Разума там, где все, шутки ради, голову давным-давно потеряли. Мистерийная, энигматическая сторона его образа (одна сторона медали) оттеняет беспрекословный холод логики, виртуозной настолько, что приобретающей — под занавес — черты шаманизма или ведовства (как там Артур Кларк завещал? «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии»).
Расцвет детективного жанра, пришедшийся на XX век, мутации его в сопредельные стили и направления объясняются тем, что сама История, уязвлённая двумя мучительнейшими на её памяти войнами, небывалыми прежде техногенными и социальными катаклизмами, потребовала формул осмысления, дрессировки Хаоса: через слово науки, через образ искусства, через массовое представление о чудесном. Эркюль Пуаро, таким образом, принялся, как Антон Городецкий, требовать: «Всем выйти из сумрака!» И все, пускай и нехотя, вразвалочку, но выходили. Что особенно хорошо показывает «Убийство Роджера Экройда» — первый роман Агаты Кристи, где правила и ритуалы не работают должным образом, а злодей достаточно хитёр, чтобы подмять игру под себя: и бросает вызов Уму-Разуму, и довольно убедительно нагнетает робкое ощущение, что истины (а вместе с ней и справедливости) читатель, увы, не дождётся.
Пуаро, несомненно, человек, и напарники его человеки — что извечный капитан Гастингс, добро с кулаками, что, в случае этого романа, доктор Шеппард, интеллектуал, стеснённый мелочностью провинциальных нравов. Все здесь люди, и в этом, сдаётся мне, главная загвоздка детективной эпопеи Агаты Кристи: возьмёшь тоскливые обстоятельства — люди сообразят в них чёрное грешное волшебство, не поддающееся объяснению (сперва), а дашь им самую крикливую из декораций — получишь взамен такие обыденные, такие унылые вскрики-охи-порезы-выстрелы, что рукой махнёшь и в закат отбудешь.
Кто же убийца? Садовник? Дворецкий? Повар? Коммивояжёр?
Да кто угодно!
Благо, рано или поздно найдётся «человек, который выращивал тыквы», чтобы всё объяснить и сказать: успокойтесь, друзья. Страшное позади.