Платон Беседин: Один мой московский товарищ - отличный писатель - как-то спросил меня:
Один мой московский товарищ - отличный писатель - как-то спросил меня:
- Платон, ну почему ты всё пишешь и пишешь критические строки о происходящем в Севастополе?
А я ответил:
- Друг, потому что это мой родной город, и мне отвратительно то, во что его превращают. Севастополь уничтожают.
И вот новость: Карантинная бухта в Севастополе будет застроена элитными апартаментами. Мне прострелило спину ещё больше.
Это ведь та самая Карантинная бухта, где мы с друзьями из «Чистого берега» проводили регулярные субботники, бухта, которую мы очищали, бухта, в которой мы выходили дельфина.
И теперь её уничтожат. Сделают игрушкой для богатых. Закатают в бетон.
Их не останавливает даже тот факт, что вся эта территория - место древних захоронений: греческих, византийских, римских. Там в пещерах - уникальные фрески, которым тысячи лет.
Вместо древнего некрополя и живописных мест будет элитный райончик. Для богатых. Не для севастопольцев даже.
Мне было видение в ту ночь, когда мы спасли дельфина. Видение в Карантинной бухте. Я писал об этом, назвав её бухтой памяти. Об этом я начал писать рассказ. То было пророческое видение, видение мрачного будущего.
Карантинной бухты не будет. Не будет, по сути, единственного такого места в городе-герое, где можно было насладиться Севастополем древним. Всё закатают в бетон.
Так почему я пишу то, что пишу, мой Друг? Потому что это мой город, и я не хочу, чтобы мои дети жили в аду, не хочу молчать в ответ на их вопрос «где был я?». Я боролся. Мы боролись. Мы с ребятами провели там десяток субботников, мы возродили это место, но теперь всё уничтожат.
И это не остановить. И наши субботники, и мои гневные записи - всё тщетно. Я маленький человек, которого давят со всех сторон. Это не очень сложно, на самом деле - можно просто оставить без средств к существованию, можно прессовать родственников.
Элитный район на костях предков - какой сюр и вместе с тем как точно!
Ненавижу вас за то, что вы сотворили с моим родным городом. А теперь рвите меня, шакалы, на куски, я и так, в общем-то, еле жив. Где же в этом мире хоть какая-то честь, хоть какая-то справедливость?
Сакральная земля, превращённая в кондоминиум.