Чем «русские немцы» удивили других жителей Германии
За последние три десятилетия в Германию из стран бывшего СССР переехали на историческую родину более 2,2 миллиона человек, имевших статус поздних переселенцев. Это привело к сокращению немецкой диаспоры на постсоветском пространстве вчетверо — с примерно 2 миллионов до 500 тысяч человек. Однако их интеграция в немецкое общество оказалась сложнее, чем ожидалось, и породила уникальный культурный феномен — сообщество «русских немцев».
Культурный шок: cоветский уклад против немецкого орднунга
Столкновение менталитетов стало очевидным сразу. Как вспоминал пастор Виктор Лихтенберг, переехавший из Казахстана, переселенцы привезли с собой привычный образ жизни. Шумные застолья с обильным угощением,
За последние три десятилетия в Германию из стран бывшего СССР переехали на историческую родину более 2,2 миллиона человек, имевших статус поздних переселенцев. Это привело к сокращению немецкой диаспоры на постсоветском пространстве вчетверо — с примерно 2 миллионов до 500 тысяч человек. Однако их интеграция в немецкое общество оказалась сложнее, чем ожидалось, и породила уникальный культурный феномен — сообщество «русских немцев».
Культурный шок: Советский уклад против немецкого орднунга
Столкновение менталитетов стало очевидным сразу. Как вспоминал пастор Виктор Лихтенберг, переехавший из Казахстана, переселенцы привезли с собой привычный образ жизни. Шумные застолья с обильным угощением, громкая музыка допоздна — такая манера праздновать шокировала соседей, привыкших к тишине после 22 часов.
Процесс адаптации часто шел трудно. Несмотря на государственные курсы, многие так и не овладели языком в совершенстве, что закрывало для них путь к квалифицированной работе. Они оставались в своей среде, воссоздавая привычный уклад.
Несостоявшаяся ассимиляция
Главным разочарованием для коренных немцев, как отмечал журналист Кнут Крон, стало то, что этнические немцы из СССР по менталитету и поведению были ближе к другим русскоязычным мигрантам, чем к местным жителям. Вместо быстрой ассимиляции в крупных городах стали формироваться компактные районы, подобные штутгартскому «Штайнхубелю» или берлинскому «Марцану». В них появились свои магазины, кафе, врачи и адвокаты, говорящие по-русски.
Как отмечал переселенец Александр Кюн, в такой среде необходимость в глубоком изучении немецкого языка и местных обычаев отпадала сама собой. Существовала и деловая заинтересованность в сохранении диаспоры: русскоязычный бизнес — от СМИ до турфирм — был построен на обслуживании этой большой группы.
Социальные проблемы и криминализация
Фрустрация от невозможности найти достойное место в новом обществе, языковой барьер и культурный конфликт привели к росту социального напряжения. По данным статистики, уровень преступности среди поздних переселенцев в определенные периоды был выше среднегерманского. Речь шла в основном об имущественных преступлениях, уличной преступности и конфликтах на бытовой почве.
Пастор Лихтенберг описывал и случаи самоорганизации переселенческой молодежи для противодействия местным неонацистским группам, что часто выливалось в уличные столкновения.
Итог: Сформировавшаяся субкультура
В результате вместо ожидаемого растворения в немецком обществе возникла устойчивая русско-немецкая субкультура. «Русские немцы» остались носителями советского и постсоветского культурного кода, лишь частично адаптировавшись к новым реалиям. Их опыт стал одним из самых масштабных и противоречивых социальных экспериментов в современной истории Германии, показав, что этническое происхождение далеко не всегда определяет культурную идентичность. Для многих коренных немцев они так и остались «die Russen» — русские.
громкая музыка допоздна — такая манера праздновать шокировала соседей, привыкших к тишине после 22 часов.
Процесс адаптации часто шел трудно. Несмотря на государственные курсы, многие так и не овладели языком в совершенстве, что закрывало для них путь к квалифицированной работе. Они оставались в своей среде, воссоздавая привычный уклад.
Несостоявшаяся ассимиляция
Главным разочарованием для коренных немцев, как отмечал журналист Кнут Крон, стало то, что этнические немцы из СССР по менталитету и поведению были ближе к другим русскоязычным мигрантам, чем к местным жителям. Вместо быстрой ассимиляции в крупных городах стали формироваться компактные районы, подобные штутгартскому «Штайнхубелю» или берлинскому «Марцану». В них появились свои магазины, кафе, врачи и адвокаты, говорящие по-русски.
Как отмечал переселенец Александр Кюн, в такой среде необходимость в глубоком изучении немецкого языка и местных обычаев отпадала сама собой. Существовала и деловая заинтересованность в сохранении диаспоры: русскоязычный бизнес — от СМИ до турфирм — был построен на обслуживании этой большой группы.
Социальные проблемы и криминализация
Фрустрация от невозможности найти достойное место в новом обществе, языковой барьер и культурный конфликт привели к росту социального напряжения. По данным статистики, уровень преступности среди поздних переселенцев в определенные периоды был выше среднегерманского. Речь шла в основном об имущественных преступлениях, уличной преступности и конфликтах на бытовой почве.
Пастор Лихтенберг описывал и случаи самоорганизации переселенческой молодежи для противодействия местным неонацистским группам, что часто выливалось в уличные столкновения.
Сформировавшаяся субкультура
В результате вместо ожидаемого растворения в немецком обществе возникла устойчивая русско-немецкая субкультура. «Русские немцы» остались носителями советского и постсоветского культурного кода, лишь частично адаптировавшись к новым реалиям. Их опыт стал одним из самых масштабных и противоречивых социальных экспериментов в современной истории Германии, показав, что этническое происхождение далеко не всегда определяет культурную идентичность. Для многих коренных немцев они так и остались «die Russen» — русские.