Дочь председателя Совмина Коми Зосимы Панева: «Когда отцу приснилась мама, мы поняли, что это конец»

Уроженец республики Зосима Панев несколько десятилетий пробыл на посту руководителя то Совмина региона, то есть Верховного совета. За это время он успел продвинуть многие важные для региона проекты: строительство железной дороги и предприятий, университета и филиала Академии наук, музтеатра и библиотеки.

Реализация многих идей сталкивалась с сопротивлением Москвы, что не мешало, впрочем, продолжать развивать Коми АССР. Его дочь Людмила Сандригайло рассказала БНК, каким был ее отец в быту, как он стал «законодателем моды» в Сыктывкаре, насколько верил в коммунистические идеалы и чем были наполнены последние месяцы его жизни.

— Я не застал Зосиму Васильевича. Как бы вы мне его описали?

— Человек родился в простой крестьянской семье. Когда учился в педтехникуме, студентом уже вел уроки. Позже отец поехал в важкурскую школу, совершенно разбитую, и через год его поставили директором. Есть сегодня люди, которые в 20 лет становятся директорами школ? Нет. Так еще он смог сделать никудышную школу лучшей в районе. Какие это качества у него проявлялись? На мой взгляд, это природный дар руководителя. Это суперответственность: за что бы он ни брался, всегда доводил до конца. Та же Национальная библиотека — Москва утвердила обычную «коробку», но отец сказал: «Нет, мы построим дворец». И бился два года, чтобы возвести «дом с колоннадой», как он сам его называл. Такое упорство!

— Насколько Зосима Панев верил в коммунистические идеалы?

— До какого-то времени он был их сторонником. Когда Горбачев начал действовать, помню, папа говорил: «Господи, какие глупости делают. Да, жесткая вертикаль — это плохо, но зачем разрушать страну?». А когда пришел Ельцин — «Боже, что вас ждет?» Он был в ужасе от него. Понимал, что страна катится в пропасть, что реформировать надо, но не так. А то, что он коммунистом был, это сто процентов.

— То есть все же верил?

— Дело не в том, чтобы тупо верить в коммунистические идеалы. В самой коммунистической идеологии есть хорошие зерна, которые надо было взращивать. Конечно, он понимал, что творилось во время сталинских репрессий. На старости лет говорил: «Я все это видел. Это ужасно. Но я лично не мог ничего сделать. Всех людей сохранял, кого мог». Когда я начинала с ним спорить по поводу Сталина, указывал: «Легко критиковать историю. Вы многого не знаете и не понимаете, что тогда было. Вот сейчас стройте нормальное государство». Но надежды, что у нас будет светлое будущее, у него были.

— Порой политиков не знают даже в лицо. А вашего папу узнавали?

— Не то слово. Он любил ходить пешком по городу, и к нему подходили люди. На улицах проходу не давали. Когда вышел на пенсию, гулял по Кировскому парку, и всегда с ним кто-то был. Идет, бедный, не может отдохнуть, все время люди рассказывали, благодарили, напоминали ему о хороших делах. Папа вообще километры проходил пешком и не только по городу. Машина везет его на дачу, он останавливает на полпути и сам идет дальше. Поэтому отец был всегда подтянутый, стройный.

— Тщательно следил за внешним видом?

— Папа всегда следил за модой. Мне рассказывала женщина, которая с ним работала: «Панев приехал из Москвы, на нем брюки-клеш. Значит, они в моде, и после наши мужчины все начинали носить их. Прошел год — Панев в брюках с отворотом. Все мужчины надевают такие же». Он был невероятно аккуратным. Вот откуда это у крестьянского сына? Знаете, как ел? Как в ресторане сервировал: ложечку, вилочку, ножичек. Любил, чтобы красиво всегда было. Даже из спальни всегда выходил в белой рубашке, завтракал в ней.

— Как вы можете описать отношения родителей?

— Когда маме исполнилось 60 лет, он выдал ей грамоту «Самой лучшей женщине в мире». Он наградил ее за то, сколько она взяла на себя в те годы. «Любимой Катюше!» — очень теплые отношения были. Папа никогда не кричал, не требовал что-то. Причем меня поражало, как мама хорошо чувствовала его вкусы, желания. Она что-то сделает, и папа: «Ой, Катя, спасибо, я так и хотел». Так давно вместе, что как единое целое были. Хоть папа не вмешивался в воспитание, он всегда переживал за каждого, внуков просто обожал.

— Когда Зосима Панев приходил с работы, чем он занимался?

— Четыре тысячи книг. Он очень много читал. Причем не просто читал, а выписывал, запоминал цитаты. А библиотеку, как истинный библиофил, все протирал, перебирал. У него было факсимиле «Личная библиотека Панева». Часть книг была маминой: Драйзер, Лондон, Мопассан. Отец относился к этим книгам, мол, это для женщин. У него — про Древний Рим, Древнюю Грецию, Вторую Мировую войну.

— Он вообще был эмоциональным или сдержанным?

— Сдержанным. Это такой человек, который сто раз подумает перед тем, как сказать что-то, умел подобрать слова. Но если уже совсем, то мог и сэмоционировать, стукнуть по столу… Серьезный человек какой-то был, немногословный, особенно до определенного времени. Когда 80-е пришли, можно было уже разговаривать, шутить. Мне кажется, это жизнь такая.

— Как можете описать свои отношения с отцом?

— Они стали более близкими, когда папа вышел на пенсию. Потому что он уже дома чаще был, потому что я стала взрослой, понимала что-то и могла поспрашивать. Потому что мы активнее стали собираться у них в доме, потому что мои дети у них постоянно бывали. До этого я в институте училась, потом — в аспирантуре. Как бы все время своей жизнью…

— А школа, детский сад?

— Нет, тогда он так работал, что я его близко долго не видела. Но один раз они с мамой меня взяли в санаторий. Я, наверно, была в классе третьем или четвертом. Папа очень гордился, что я играю в теннис и чуть ли не побеждала, что я пошла со взрослыми в горы: «Какая ты молодец!» — В такие моменты сближаешься, конечно. Еще летом семьей каждое воскресенье ездили на речку. Причем с нами отправлялись папины одноклассники, они дружили до последних дней. Все время и у нас собирались, причем так смешно было. Им по 70 лет, а папа говорит тост: «Девочки! Мальчики!».

— Знаете, собирается такой образ идеального человека…

— Нет, конечно, он не идеальный. Но папу хочется показать таковым… Мне лично не нравилось, что он, знающий очень много, был немного категоричен. Когда я упоминала, что не знаю чего-то из той же философии, папа отвечал: «Потому что ты не читала, потому что образования не хватает. Надо читать…» Вот он понимал философов и считал, что его взгляд — единственно правильный. А я говорила: «Мы, папа, другое поколение. Мы уже по-другому смотрим на жизнь». Иногда соглашался, иногда опровергал: «Да это вечное! Вот вы мало читаете, поэтому не знаете, особенно философию. Вот прочитай Сократа, того-то… Поэтому и живете примитивно». Это меня раздражало, казалось, что мы уже по-другому живем, иногда спорила. Или когда он внушал внукам, что они плохо знают историю. Они с ним вступали в споры: «Дедушка, сейчас уже другую информацию открыли. Ты все по книжкам, сейчас по-другому!» А он: «Ну, это ваше дело. Я вот так считаю». Он очень был уверенный в себе, иногда — чересчур. С другой стороны, это ведь тоже неплохая черта.

— По итогу как Зосима Васильевич на вас повлиял?

— С одной стороны, великое счастье — расти в такой семье, где есть любовь, где такие замечательные родители. С другой — это огромное давление со стороны окружающего мира. Все время тебе говорят: «Ты из семьи Паневых» или «Все-то тебе папочка поднес на блюдечке». Многие люди именно так и думают: что не я в Ленинграде в институте училась, не я защищала диссертацию. Им кажется, что все легко давалось мне. Конечно, мне было легче жить, чем многим: я не голодала, жила в красивой квартире, когда училась в Ленинграде, мне присылали деньги. Но внешнее давление требовало, чтобы я соответствовала фамилии. Я не могла оступиться, что-то сделать плохо. Тяжело было планку держать.

— Как лично ваш отец повлиял?

— Папа всегда нам говорил: «Ты должна быть ответственной. Ты должна сама решать проблемы. Взялась за дело — делай нормально, доведи до конца». Это все проговаривалось. Его жизненные принципы, позиция повлияли на меня. Я до сих пор все время перечитываю его книги и соотношу себя с папой. Хотя понимаю, что до такой личности не дотягиваю. Но паневский характер же я должна проявлять. У нас не просто какая-то любовь к маме с папой: мы преклоняемся перед ними. Они для нас такой пример.

— В 1984 году Зосима Панев ушел с поста председателя Верховного совета республики. Как вам кажется, он легко это сделал?

— Так нельзя же было, 70 лет уже исполнилось.

— Ему не было обидно, что больше ничего не может сделать?

— Нет, он уже очень устал. Когда пришел в Президиум Верховного совета, он навел там порядок. Столько времени работал с депутатами, столько требовал, столько перелопатил. Это требовало очень много усилий… Он очень спокойно ушел на пенсию, уважительно относился к тем, кто работал после него.

— Чем он занимался на пенсии?

— Папа был дачником, да каким! Приходили смотреть, что там у Панева в теплице. По 12 ведер помидоров собирал. У него вот это «крестьянское» после 70 лет проснулось. Полюбил на старости лет, а до этого некогда было.

— Его увлекло только садоводство?

— Еще читал, гулял километрами и много-много писал. Все праздники, в выходные мы собирались, готовили, рассказывали про свою жизнь, дети плясали и пели перед ним. Очень умилялся с них. На новый год папа: «Ну, Лешечка, спой что-нибудь». Сын встал: «А где твой черный пистолет? На Большом Каретном…». Дед чуть не упал, «чему вы учите своих детей?» Гулял с ними, много рассказывал, обсуждал, «это прочитай, вот то…» Знаете, он еще хорошо пел.

— Любил петь?

— Не скажу, что любил. Но голос был высокий-высокий. А его сестра любила коми песни. Она придет, сядет за большой стол и запоет. А он подпевает на коми. Невероятно чистым голосом, не сильным, но высоким, тонким, четким. Хотя сам папа говорил, что музыки не понимает.

— Можете описать его последние месяцы?

— Тяжелые. Видимо, у него случился инсульт, так что какой-то период он лежал, мы за ним ухаживали по очереди. И потом на свое 80-летие, это 27 сентября, он встал, начал ходить, разговаривать. Мы собрали всю большую семью. Он пел тогда хорошо. Мы попраздновали, и через несколько дней — инсульт. Снова слег, снова было плохо, месяц лежал. Его родная сестра приходила, они вспоминали все. Он до последних минут помнил всех своих учителей, всех деревенских соседей, с кем сидел за партой. И когда он сказал сестре: «Рита, мне приснилась мама…» А он боготворил маму, был похож на нее. Тогда сестра поняла, что конец… Позвала священника, хотя папа в церковь не ходил, но верил в Бога последние годы, как и многие старики. Он проговорил с ним наедине больше часа. Священник ушел, через день, когда брат дежурил, папа умер. Умер, как настоящий коммунист, 7 ноября, в день революции. Ушел тихо и спокойно.

— Вы упомянули маму Зосимы Васильевича…

— Эта любовь к матери у всех детей: 13 родила, 8 осталось. Все боготворили маму, такая она золотая была. Папа-то сгинул в 30-х в лагере… В семье было правило: мама — это святое. Для всех. Она была такая красивая, такая задушевная… Но деревенская, необразованная.

— После смерти Зосима Васильевич вам снился?

— Сейчас уже нет. А прямо после смерти — два-три раза. Снился в ситуациях, которые, казалось бы, ни к селу ни к городу. Сидит за столом, что-то говорит, что-то делает. Не как влияющий на сон, а просто… Папа. Я его последние 10 лет помню: сидел за столом и постоянно писал. Все в бумагах, и пишет, и пишет, и пишет. Вот так он мне и снился.

— Если закрыть глаза и вспомнить вашего отца, каким он перед вами предстает?

— Стройный, энергичный. Очень-очень голубые глаза. Причем к старости они стали серыми, а когда уже умирал — опять голубыми. Для меня это так удивительно… Эти глаза я навсегда запомню. Тщательно выбрит и всегда в белой рубашке с галстуком. Галстуки были очень красивые, новые привозил из Москвы. Очень красивое было лицо, благородное.

Алексей Баталов