Каким был барон Унгерн — буддист, садист и «бог войны»
Разговор с Леонидом Юзефовичем — писателем, автором исторического романа «Самодержец пустыни», посвященного барону Унгерну. За что Унгерн презирал Запад, почему считал русских не годящимися для войны и как Ларс фон Триер мечтал снять о нём кино, но так и не снял.
Революция и Гражданская война сделали многих людей масштабнее, чем они есть. А до 1917 года офицер Унгерн, каких было много, чем-нибудь был примечателен как личность?
В 1905 году он оставил Морской корпус в Петербурге и отправился вольноопределяющимся на войну с Японией. А в 1912 году, будучи офицером, уволился из армии и верхом, без спутников и даже без запасной лошади, через тайгу и степи полгода добирался с Амура до Монголии, чтобы принять участие в войне монголов против Китая. В последовательности ему не откажешь.
Впрочем, монгольская независимость его тогда мало интересовала, главным для него, как он говорил, было желание «совершать смелые подвиги». Однако до подвигов дело не дошло — на обе эти войны он попал, когда они уже закончились.
Унгерн — стопроцентный продукт западной культуры, начиная с родословной (барон гордился тем, что он потомок рыцарей-тевтонов). Почему он, аристократ, европеец и русский офицер, вдруг увидел в Западе абсолютное зло?
Не в Западе, а в большевиках. Западная культура была для него лишь питательной средой, в которой возникли и большевизм, и ненавистный ему «еврейский либерализм». Идея даже для того времени не слишком оригинальная, не стоит считать Унгерна её родоначальником. Он полагал, что «примерно в XIV веке» Европа изменила своим религиозно-рыцарским идеалам, полнее всего проявившимся в эпоху крестовых походов. Власть в ней постепенно перешла от дворянства к буржуазии, это и привело её к упадку. Русская революция — начало её конца.
А монголы и другие кочевники Азии сейчас находятся на той стадии развития, с которой Запад когда-то свернул к своей гибели. Они могут вернуть его на изначальный, правильный путь. «Я с моими монголами дойду до Лиссабона!» — обещал Унгерн застрявшему в Урге после разгрома Колчака генералу Комаровскому. Лиссабон или просто Португалия как западная оконечность Евразии не раз упоминались им в разговорах — это был тот предел, по достижении которого он сочтёт свою миссию исполненной. Так что и здесь Унгерн по-своему последователен. Да, он западный человек, но ему как аристократу, монархисту, рыцарю монголы ближе по духу, чем современные разложившиеся европейцы.
Между прочим, в этом он был близок тогдашним большевикам — в Кремле уповали на пантюркизм и панисламизм как на средство борьбы с Западом…
И барон, и ненавистные ему большевики верили, что новый мировой порядок придёт из Азии?
Да, даже западник Ленин готов был признать, что ключи к мировой революции лежат в Азии. Осенью 1920 года в Баку прошёл Съезд народов Востока, на нём главный коммунистический лозунг приобрёл еретический, с точки зрения ортодоксального марксизма, вид: «Пролетарии всех стран и угнетенные народы всего мира — соединяйтесь!» Карл Радек доказывал, что в прогнившую буржуазную Европу придёт с Востока не новое варварство, а новая высшая культура, не имеющая ничего общего с религией. Не будь заключительной оговорки, авторство данной концепции можно приписать Унгерну.
Лимонов утверждал, что барон не имел чётких взглядов и восставал против цивилизации как таковой, против «диктатуры среднего человека» в лице отечественных большевиков и западных демократов. Предположим, что Унгерн — не традиционалист-монархист и не русский патриот. Тогда какая у него была политическая и идейная программа?
С Лимоновым отчасти можно согласиться. А вот кем Унгерн точно не был, так это русским националистом. Во-первых, он считал желательным, чтобы в России православие сменилось буддизмом, раз оно не сумело победить революцию.
Во-вторых, был не слишком высокого мнения о русских как нации и не в них видел ту силу, которая способна противостоять большевизму и либерализму. Вот дословная цитата из протокола его допроса в плену у красных: «Русские из всех народов самые антимилитаристские, их заставить воевать может только то, что некуда деваться, кушать надо».
Что касается его «идейной программы», то она расплывчата. Унгерн был не теоретик, а военный лидер. А разработанность любой радикальной идеологии всегда обратно пропорциональна расстоянию, которое отделяет идеолога от поля настоящего сражения — чем дальше от него, тем она более детальна и включает в себя больше пунктов.
Унгерн принял буддизм, не отказываясь при этом и от христианства, но о его зверствах и казнях до сих пор ходят легенды. Как это сочеталось в его голове с принципом ненасилия, лежащим в основе обеих религий? Насколько серьёзно барона занимали вопросы высокой мистики, во что он вообще верил?
Церкви всех мировых религий — социальные организации, в этом качестве они легко переступают через принципы, лежащие в основе учения их основоположников. Всем нам известны такие примеры из истории христианства, но не все знают, что и буддизм с его апологией ненасилия был знаменем милитаристской Японии при вторжении в Китай и Юго-Восточную Азию во время Второй мировой войны. Синтоизм как сугубо национальная религия не годился для построения японской империи, требовалось нечто более универсальное.
Известно, что Ларс фон Триер хотел снять кино о нашем чёрном бароне. А почему мы сами не снимем? Явно ведь не в трендовой политкорректности дело? И не в том, что мы боимся жестокости или мистики?
Артхаусное кино об Унгерне никому не нужно, а снять о нём фильм для широкого зрителя невозможно — и не только в современной России. В массовом кино главный герой не может быть противоречивой фигурой, иначе зритель просто не будет ему сочувствовать и, следовательно, не увлечётся его историей. А сделать Унгерна благородным рыцарем, затушевав тёмные стороны его души, тоже не получится. Ларс фон Триер хотел показать Унгерна как фигуру одновременно привлекательную и отталкивающую, но даже ему такая задача оказалась не по силам. Не случайно он от этой идеи отказался — и отнюдь не по коммерческим соображениям.
Несколько лет назад я написал сценарий об Унгерне и попытался найти выход из этого положения — сделал главным героем не самого барона, а колчаковского офицера, бежавшего от красных в Монголию. Это честный и порядочный человек, он и восхищается бароном, и ненавидит его за жестокость, и старается помогать его жертвам.
Мой сценарий под названием «Песчаные всадники» был опубликован в журнале «Искусство кино», однако желающих снять по нему фильм до сих пор не нашлось. Думаю, причина в том, что в фильме об Унгерне главным героем может быть только он сам, в то же время главным героем он быть не может. Такой вот парадокс.
Для меня история Унгерна — это история человека, готового на всё ради своей мечты, безумный пример абсолютной веры в невозможное. По сути, история о победе безумия над реальностью. А о чём она для вас, что вам она даёт?
Вместо ответа позволю себе процитировать заключительные строки моего романа «Самодержец пустыни»: «Мрачное обаяние этой фигуры, которое действовало и продолжает действовать на людей самых разных убеждений, не сводится только к обаянию зла. Помимо прочего, Унгерн волнует нас ещё и потому, что его жизнь легко укладывается в схему очень важного для ХХ столетия эскапистского мифа о Белом Вожде — если воспользоваться названием романа Майн Рида о белом американце, ставшем вождём краснокожих и с их помощью отомстившем своим обидчикам.
В более сложном варианте такой герой-одиночка, оказавшись среди якобы дикого, а на самом деле — непорочного и благородного народа, страдающего от вторжения современной цивилизации, но бессильного ей противостоять, приходит к пониманию ценности туземных идеалов и увлекает приютивших его детей природы на праведную борьбу со своим собственным, прогнившим и развращённым миром.
Подобный сюжет лёг в основу многих голливудских фильмов — от “Человека по имени Конь” до “Последнего самурая” и “Аватара”. Эта красивая история безотказно трогает наши сердца, и Унгерн — если не единственный, то уж точно один из редчайших её фигурантов, чья подлинность неоспоримо доказывает, что такое в принципе возможно».