Достоевскому — 205: Алексей Розин — о том, как рассказывать классику своими словами
21 февраля в Библиотеке им. Н. А. Некрасова состоится фестиваль «День съ Достоевскимъ», организованный совместно с Мастерской Брусникина. Театральную часть открывает сторителлинг «Достоевскiй. Утро». «Сноб» встретился с режиссёром Алексеем Розиным и выяснил, как работает «театр из кармана», почему Достоевский — лучший тренажёр для актёра и зрителя и зачем сегодня пересказывать классику своими словами.
Алексей, вы много лет работаете с текстами Достоевского в рамках Мастерской Брусникина. Что изменилось в вашем личном чтении за это время?
Честно говоря, в школе я почти не читал Достоевского. Всё началось уже в Школе-студии МХАТ. И рекорд у меня, наверное, по «Бесам» — я осилил этот роман только с седьмого раза. Это происходило так: ты стучишься в эту дверь — одна неудачная попытка, бросил. Через какое-то время снова пытаешься — опять не идёт, а потом вдруг наступает момент, когда тебя засасывает. Не знаю, как у других, но у меня это похоже на болезнь. Даже температура повышается, и ты уже не можешь оторваться, пока не закончишь. Это выглядит как какой-то грипп.
Наверное, я и сам не смогу сформулировать, как именно меняется моё отношение к его текстам. Но каждый раз, когда сталкиваюсь с ними, открываю что-то новое для себя. Даже то, что, казалось бы, помнишь наизусть, вдруг раскрывается с какой-то новой, неожиданной стороны. Достоевский — потрясающе наблюдательный автор, он умеет объёмно раскрыть характер, зафиксировать его. У меня в юности был знакомый, который говорил: «Не люблю Достоевского: подсмотрит что-нибудь гаденькое и выведет». И в этом смысле он, конечно, силён. Он умеет поставить перед тобой такое зеркало, в которое смотришься и думаешь: «Только бы не так». Он умел обнажить то, что мы в себе прячем.
Давайте поговорим о педагогике. В Мастерской Брусникина Достоевского любят не только как автора, но и как «игровой тренажёр». Что это значит?
Как правило, мы берём отрывки из Достоевского на втором курсе. К этому моменту студенты уже осваивают базовые вещи на тренингах, и наступает момент, когда нужно учиться работать с драматургией, партнёром. Главное — научиться держать мысль и тему, разбирать сложные тексты с непростыми, глубокими идеями, чтобы будущие актёры не просто играли «два прихлопа, три притопа» — это они всегда успеют. Важно, чтобы они умели понимать содержание, чувствовать его и вообще интересоваться серьёзными вещами. И здесь Достоевский незаменим. Его тексты сами по себе — классный актёрский тренажёр. Если говорить образно, на нём очень классно наращивать актёрские мышцы. Играть его — труд, но огромное удовольствие.
Достоевский — всегда про сложное и часто невесёлое. Нет ли у студентов протеста: зачем вообще входить в этот сложный мир?
Я не встречал протестов или сопротивления. Наша профессия, конечно, предполагает внутреннюю свободу и право на собственное мнение, но студент остаётся студентом. Ему даётся задание, и его нужно выполнить. Протестуй — не протестуй, а сделай. И в этом суть профессии: ценность актёра как раз в том, чтобы привнести в поставленную режиссёром или педагогом задачу своё личное, художественное видение.
А если говорить о том, зачем входить в этот мир, то наш мастер, Дмитрий Владимирович Брусникин, сформулировал это очень ёмко и точно. Он говорил: «Достоевский — это прививка совести». Затем же, зачем и вчера, и позавчера, и в те времена, когда жил сам автор.
У Достоевского очень важная тема — сострадание. Есть ли опасность, что при рассказе она может превратиться в морализаторство, которое сегодня звучит фальшиво?
Это зависит от квалификации художника. Морализаторство, назидание, поучение — это признак дурного вкуса и слабой профессиональной подготовки. Если человек считает, что он вправе учить других со сцены, это плохо. Если вы чувствуете, что вас поучают, смело выключайте, уходите из зала. Это ерунда.
А что для вас в Достоевском сегодня проявляется наиболее современным? Как он отзывается в нашем времени?
Абсолютно ничего не поменялось. Да, язык, но в первую очередь, конечно, темы. Классическая литература потому и называется классической, что она живёт сквозь века: в ней затронуты вечные темы. Меняется антураж, декорации. Люди ездили на лошадях — теперь на мотоциклах, вот и вся разница. Базовые потребности и инстинкты остались теми же. Люди так же любят, дружат, предают, грустят. Всё то же самое. В морально-этическом плане всё остаётся на своих местах, так что у Достоевского абсолютно всё актуально.
Можно ли проследить поколенческую оптику? Есть ли у сегодняшних студентов свой, особенный Достоевский? Какие тексты они выбирают для отрывков?
Времена меняются, и что-то одно выходит на передний план, начинает сильнее резонировать. Это не случайно. Посмотрите на театры: вдруг все одновременно начинают ставить «Чайку», всем кровь из носу нужна «Чайка». И большие, и маленькие художники, известные и неизвестные — все вдруг берутся за Чехова. А через какое-то время такой же бум на «Гамлета». Как это объяснить? Что-то происходит снаружи, за окном. Задача художника — рефлексировать на эту тему, ловить время, слышать, что сейчас отзывается. Видимо, внешние события попадают в тонкие души творцов, и они выбирают то, что им сегодня нужно.
Какие тексты Достоевского, на ваш взгляд, работают в театре особенно хорошо, а какие оказываются неожиданно «несценическими»?
У Достоевского не столько театральный, сколько кинематографичный язык. Театр, в свою очередь, позволяет воплощать произведения более изобретательно. Но всё упирается в фантазию тех, кто берётся за постановку. Есть, конечно, сцены, которые драматургически более удобны. Например, в «Преступлении и наказании» диалоги Раскольникова с Порфирием Петровичем: есть два человека, конфликт, понятная мизансцена. А есть момент, когда Соня выходит от Раскольникова, и у неё внутри эти самые «бабочки», она влюблена... Как это сыграть? Как передать это состояние на сцене? В литературе оно описано, а в театре воссоздать это гораздо сложнее. Но в конечном счёте любой текст даёт возможность пофантазировать.
Вы работаете в жанре сторителлинга. На фестивале «День съ Достоевскимъ» вы с Ильёй Барабановым представите спектакль-сторителлинг «Достоевскiй. Утро». Что происходит с классическим текстом, когда на него накладывается эта рамка?
У нас нет задачи поменять текст. Задача — раскрыть его. Мы с коллегами, Ильёй Барабановым и Сергеем Щедриным, пришли к формулировке: сторителлинг как метод разбора роли для актёра. Он рассказывает своими словами то, что прочитал, понял, вытащил для себя, пересказывает авторскую мысль. Достоевский даёт тему, о которой актёр, может, никогда не задумывался, и он начинает думать, погружаться, искать примеры вокруг, другую литературу, случаи из жизни. Присваивает эту тему себе. Сторителлинг в этом смысле — индивидуальный разбор: «Вот я так увидел, вот так прочитал и делюсь тем, что меня тронуло».
По большому счёту, это то же самое, что происходит в классическом театре. Там режиссёр проделывает эту работу, вытаскивает тему и просит актёров воплотить его замысел. Актёры подключаются, вникают, предлагают. Суть одна. Сторителлинг просто сокращает цепочку и количество условностей. Для классического спектакля нужны свет, костюмы, декорации, бюджет, а сторителлинг возвращает к абсолютным корням театра, где есть только актёр и коврик. Можно даже без коврика: встал в любом месте — и поехали. Всё, что актёр имеет при себе, становится и декорацией, и музыкой, и светом. Это театр из кармана, первобытный театр.
Как вообще возник сторителлинг в вашей жизни и в России?
Это история благодарностей. Была программа Департамента культуры Москвы, инициированная Евгенией Шерменевой и Еленой Ковальской, «Школа театрального лидера». Цель — подготовить смену художественным руководителям, «скамейка запасных» тогда была пуста. Программа проходила в Центре Мейерхольда, студенткой первого потока была актриса и режиссёр Елена Новикова. К ним привозили спикеров, и одним из них оказался датский сторителлер Еспер ла Кур Андерсон, который проводил мастер-класс и показывал своего «Беовульфа». После этого Елена так впечатлилась, что открыла кружок сторителлинга при ЦИМе. Туда попал я, Илья Барабанов, Маша Маркова и ещё несколько человек. Можно сказать, Елена Новикова — мать-основательница сторителлинга в России, она занесла к нам этот вирус.
Потом мы с Ильёй отправились в самостоятельное плавание, сделали спектакль «Страшная месть» по Гоголю, долго с ним гастролировали. Лена Новикова ушла в стендап, а мы остались на этой территории. Придумали исторический проект «Истории об истории», я как режиссёр делал спектакль «Кто убил Анну?», где Марина Васильева рассказывала «Анну Каренину». А потом пошёл запрос от театров. Мы проводили лаборатории и мастер-классы по всей стране: в Улан-Удэ, Северске — везде. Теперь в России есть немало людей, которые владеют этим методом.
Что самое трудное в сторителлинге для актёра и режиссёра?
Самое трудное — начать. Это всегда так. Потому что эта работа связана с «писаниной». Нужно много писать, вскрывать, думать, собирать материал, компоновать его. И здесь режиссёр — понятие очень относительное. Это скорее «комеди-бадди», помощник, который записывает за тобой, помогает разгонять материал, систематизировать. Автором в итоге является исполнитель, это очень индивидуальный жанр. И сразу будет слышно, если актёр начнёт говорить чужими словами.
Идеальный пример — Евгений Гришковец, хоть он и открещивается от этого термина. Он абсолютный сторителлер: сам себе автор, сам режиссёр, всегда слышно, что это его язык. Вообще, есть хорошее определение: сторителлинг — это кино без кино. Кино для бедных, но это не совсем точно, дело не в бедности. Просто работает другой механизм: актёр-рассказчик заставляет воображение зрителей работать так, что они смотрят это кино напрямую, без всякого аппарата. Мы разбудили воображение зрителя, направили его по маршруту — и дальше каждый смотрит свои собственные картинки.
Как этот метод работает с Достоевским? Где здесь проходит граница между личным мнением актёра и сильным авторским голосом?
Точно так же, как я только что рассказал. Да, какие-то цитаты из текста, конечно, остаются, но в основе — я рассказываю своими словами то, что увидел и что во мне отозвалось. Вообще не важно, какой автор. Важно содержание, важно то, что зацепило лично меня. Я рассказываю не про Достоевского, хотя и про него тоже, но в первую очередь про себя, про то, чем хочу поделиться. Помните Ролана Быкова в «Большой перемене»? «Я вчера Чехова читал. И знаешь, что он мне сказал? В человеке всё должно быть прекрасно». Вот и здесь так же: я читаю Достоевского, он мне что-то сообщает, и я делюсь этим с вами, у вас будет свой диалог с ним.
К фестивалю «День съ Достоевскимъ» вы работаете с тремя текстами: «Сон смешного человека», «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково». Это очень разные произведения. Как они сочетаются друг с другом в рамках одной работы?
Давайте сразу скажу: мы работаем не так долго. Обычно на создание спектакля нам с партнёрами нужно от полугода до года. Тот самый Еспер ла Кур Андерсон говорил, что спектакль вообще сочиняется год. Так что то, что мы покажем, — это не готовый спектакль, а work in progress. Лабораторная работа, открытая репетиция. Мы прямо на глазах у публики будем разбираться с этими текстами методом сторителлинга. Что тут написано? Если мне играть «Сон смешного человека», то как это вообще? Вот этим мы и займёмся. Поэтому они, конечно, «поженятся» в процессе этого разбора. Прекрасно, что это комедийные произведения, хотя и это довольно относительно, потому что ужаса там тоже хватает. Например, в «Степанчикове» вообще кошмар — отношения с нарциссами, абьюзерами, психопатами — прямо учебник по психиатрии.
Кому адресован этот work in progress? Тем, кто уже знает и любит Достоевского и готов вступить в диалог, или тем, кто его боится и не читал?
Думаю, широкому кругу. Люди, которые «в теме», если они готовы, без завышенных ожиданий и открыты к диалогу, — добро пожаловать. У каждого свой Достоевский, это может помешать, но, если человек открыт, это будет любопытно и нам, и ему. А что касается школьников и тех, кто не читал, это наша основная паства. Одна из главных задач такого сторителлинга — популяризация литературы. Если после нашего выступления человек захочет взять книгу и прочитать самому — значит, мы достигли сверхзадачи. Поэтому welcome. Мы за то, чтобы было развлекательно и весело. Это не стендап, но мы любим иронию и юмор. Материал это позволяет. И когда люди видят, что Достоевский — это не обязательно умирать со скуки, что это может быть живо и интересно, срабатывает механизм: «Может, стоит почитать самому?»
Беседовала Полина Кузьмина