«Я не верю вечности покоя»: как поэт Николай Рубцов предсказал свою судьбу
В этот день 90 лет назад, 3 января 1936 года, родился великий поэт. Нынешнее отношение литературного и читательского сообщества к его творчеству определить непросто. С одной стороны, Рубцова считают как будто национальным классиком, с другой — анонсированная средствами массовой информации программа празднования его юбилея чересчур «скромна» и едва ли дотягивает до общенационального уровня. Возможно, виной тому — растянутые во времени и пространстве, нарушившие привычный порядок вещей новогодние каникулы.
«Ранних звезд мерцание»
В его судьбе многое непостижимо: взлеты, падения, трагедии, мистические озарения... Он был настоящим сыном гармонии в пушкинском понимании, сызмальства обладал уникальным слухом-чутьем на поэтическую, словесную фальшь и этот дар вопреки житейским невзгодам развил в себе до совершенства. Бесконечно преданный своему призванию поэт — как и другие его предшественники-собратья из сонма великих, всеми любимых, признанных — не смог разменять в земной жизни даже четвертый десяток...
Он из подранков войны. Его стихи о детстве начинаются так: «Мать умерла. Отец ушел на фронт. // Соседка злая не дает проходу», — именно так маленький вологодский мальчик видел, чувствовал, воспринимал суровую действительность военного лихолетья. Родителя — бывшего работника Вологодского обкома — все вокруг считали погибшим. После смерти матери братьев и сестер Коли распределили в интернаты. Родня им не помогала. Воспитание и школьное образование Николай получил в детском доме в селе Никольском (он чаще называл его Николой) под Тотьмой. Потом оказалось, что отец не погиб, создал после ранения новую семью и с той поры, кажется, про осиротевших детей не вспоминал.
Евгений Соколов «Май. Первая зелень»
Стало ли сиротство «стимулом» к сочинению стихов? Как знать... Может быть, Рубцов просто не мог жить и дышать без поэзии, хотя в интернате у него была и другая мечта — о море. Стать профессиональным моряком не удалось, зато еще в юности Николай поработал какое-то время на архангельском траулере — помощником кочегара. Потом была срочная служба на Северном флоте. Ходил по Баренцеву морю на эсминце «Острый», публиковал стихи во флотской прессе. Там и поверил в свой талант стихотворца.
Демобилизовавшись, поселился в Ленинграде, устроился слесарем на Кировский. На старейшем питерском заводе, разумеется, имелась многотиражка, а при ней действовало литературное объединение, куда не преминул заглянуть однажды парень в тельняшке…
«Когда он начал читать свои стихи, мы все притихли, затаили дыхание. Стихи были настоящие, яркие, трогали душу. Особенно мне запомнилось его стихотворение «Деревенские ночи», начинавшееся словами: «Вечер под окошками тихий, как мечтание, а за огородами, в сумерках полей, крики перепелок, ранних звезд мерцание, ржание стреноженных молодых коней». Читал он по памяти, громко и разборчиво, помахивая в такт откинутой правой рукой. Большинство его стихов освещали труд и быт моряков, причем, они были крепко сделаны, яркие, самобытные. Мы не аплодировали каждому стихотворению только потому, что боялись спугнуть его настрой», — вспоминал позже Виктор Васильев, другой заводской поэт.
Друзья помогли Николаю «выпустить» его первую книгу — «Волны и скалы». Несколько экземпляров сборника напечатали и сшили вручную. В ту пору Рубцов собирался поступать в Литературный институт, прошел творческий конкурс. Предстояли весьма непростые экзамены, однако руководители семинаров так высоко оценили талант молодого автора, что «зарубить» его на сочинении или марксистских дисциплинах строгие преподы просто-напросто не имели права.
Студентом он окунулся в круговерть богемной Москвы, хотя свои лучшие стихи создавал вдалеке от столиц — летом, во время каникул, в родной Николе. Николай Рубцов писал: «Удивительно хорошо в деревне! В любую погоду. Самая ненастная погода никогда не портит мне здесь настроение. Наоборот, она мне особенно нравится, я слушаю ее, как могучую печальную музыку». Там же родились строки:
В.И. Филиппова «В царстве Жар-птицы. Село Биряково»
Демобилизовавшись, поселился в Ленинграде, устроился слесарем на Кировский. На старейшем питерском заводе, разумеется, имелась многотиражка, а при ней действовало литературное объединение, куда не преминул заглянуть однажды парень в тельняшке…
«Когда он начал читать свои стихи, мы все притихли, затаили дыхание. Стихи были настоящие, яркие, трогали душу. Особенно мне запомнилось его стихотворение «Деревенские ночи», начинавшееся словами: «Вечер под окошками тихий, как мечтание, а за огородами, в сумерках полей, крики перепелок, ранних звезд мерцание, ржание стреноженных молодых коней». Читал он по памяти, громко и разборчиво, помахивая в такт откинутой правой рукой. Большинство его стихов освещали труд и быт моряков, причем, они были крепко сделаны, яркие, самобытные. Мы не аплодировали каждому стихотворению только потому, что боялись спугнуть его настрой», — вспоминал позже Виктор Васильев, другой заводской поэт.
Друзья помогли Николаю «выпустить» его первую книгу — «Волны и скалы». Несколько экземпляров сборника напечатали и сшили вручную. В ту пору Рубцов собирался поступать в Литературный институт, прошел творческий конкурс. Предстояли весьма непростые экзамены, однако руководители семинаров так высоко оценили талант молодого автора, что «зарубить» его на сочинении или марксистских дисциплинах строгие преподы просто-напросто не имели права.
«Тихая моя Родина»
Студентом он окунулся в круговерть богемной Москвы, хотя свои лучшие стихи создавал вдалеке от столиц — летом, во время каникул, в родной Николе. Николай Рубцов писал: «Удивительно хорошо в деревне! В любую погоду. Самая ненастная погода никогда не портит мне здесь настроение. Наоборот, она мне особенно нравится, я слушаю ее, как могучую печальную музыку». Там же родились строки:
В.И. Филиппова «В царстве Жар-птицы. Село Биряково»
Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.
— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу.-
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.
Тихо ответили жители,
Тихо проехал обоз.
Купол церковной обители
Яркой травою зарос…
Тина теперь и болотина
Там, где купаться любил…
Тихая моя родина,
Я ничего не забыл.
В этих, на первый взгляд, простых, описательных строфах спрятана такая боль вперемешку с неизбывной, мучительной ностальгической любовью, что Георгий Свиридов не только сочинил на эти слова прекрасный романс, но и поставил автора в один ряд Пушкиным и Есениным.
Тема Родины, ее неприметной для многих чужаков красоты — в творчестве Рубцова, безусловно, главная.
Его подборки почти одновременно вышли в двух московских журналах – «Юности» и «Октябре». По тем временам — явление редчайшее, ибо оно объединило совершенно разные полюса литературного процесса, непримиримых идейных противников. Руководимое убежденным коммунистом Всеволодом Кочетовым издание (с говорящим за себя именем) считалось сугубо «охранительным». Там весьма строго одергивали тех, кто пытался «расшатывать основы».
Популярная «Юность» — единственный литературный журнал с иллюстрациями — была в основном приютом «битников», фрондировавших западников. Рубцов не принадлежал ни к первому лагерю, ни ко второму, и тем не менее вышедшая в «Юности» подборка принесла поэту-патриоту первую известность, а одно из напечатанных здесь стихотворений надолго осталось его «визитной карточкой»:
Ивы, река, соловьи…
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.
— Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу.-
Тихо ответили жители:
— Это на том берегу.
Тихо ответили жители,
Тихо проехал обоз.
Купол церковной обители
Яркой травою зарос…
Тина теперь и болотина
Там, где купаться любил…
Тихая моя родина,
Я ничего не забыл.
В этих, на первый взгляд, простых, описательных строфах спрятана такая боль вперемешку с неизбывной, мучительной ностальгической любовью, что Георгий Свиридов не только сочинил на эти слова прекрасный романс, но и поставил автора в один ряд Пушкиным и Есениным.
Тема Родины, ее неприметной для многих чужаков красоты — в творчестве Рубцова, безусловно, главная.
Его подборки почти одновременно вышли в двух московских журналах – «Юности» и «Октябре». По тем временам — явление редчайшее, ибо оно объединило совершенно разные полюса литературного процесса, непримиримых идейных противников. Руководимое убежденным коммунистом Всеволодом Кочетовым издание (с говорящим за себя именем) считалось сугубо «охранительным». Там весьма строго одергивали тех, кто пытался «расшатывать основы».
Популярная «Юность» — единственный литературный журнал с иллюстрациями — была в основном приютом «битников», фрондировавших западников. Рубцов не принадлежал ни к первому лагерю, ни ко второму, и тем не менее вышедшая в «Юности» подборка принесла поэту-патриоту первую известность, а одно из напечатанных здесь стихотворений надолго осталось его «визитной карточкой»:
В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды…
Те публикации критики оценили высоко, особенно — Вадим Кожинов, ставший для автора другом. Рубцовской поэзии в тот период подыскали определение — «тихая лирика», как бы в противоположность «громкой», эстрадной, плакатной поэзии. Нередко поэта встраивали в один ряд с писателями-деревенщиками. Он действительно дружил с Астафьевым и Беловым, которые, как и он, жили в Вологде. У Рубцова есть четыре строчки, в которых — нерв данного литературного направления ощущается особенно явственно:
Ах, город село таранит!
Ах, что-то пойдёт на слом!
Меня всё терзают грани
Меж городом и селом…
Фото: ИТАР-ТАСС
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды…
Те публикации критики оценили высоко, особенно — Вадим Кожинов, ставший для автора другом. Рубцовской поэзии в тот период подыскали определение — «тихая лирика», как бы в противоположность «громкой», эстрадной, плакатной поэзии. Нередко поэта встраивали в один ряд с писателями-деревенщиками. Он действительно дружил с Астафьевым и Беловым, которые, как и он, жили в Вологде. У Рубцова есть четыре строчки, в которых — нерв данного литературного направления ощущается особенно явственно:
Ах, город село таранит!
Ах, что-то пойдёт на слом!
Меня всё терзают грани
Меж городом и селом…
Фото: ИТАР-ТАСС
Духовный приют себе он искал в русской классике, дни и ночи напролет проводил с томом Тютчева. Не сторонился и повседневности. Для мыслей, эмоций, непосредственно связанных с той эпохой, в поэзии Николая Рубцова место нашлось. Печальное сетование — «Ах, что-то пойдет на слом» — свидетельствует и о заброшенных деревнях, и о стареньких, полуразрушенных церквях, и о людях, которым было крайне трудно приспособиться к «ритмам жизни». И все-таки «на злобу дня» поэт не писал, стихотворений «эпического плана», где бы автор отразил собственные наблюдения за «глобально-историческими событиями» извне, принципиально не слагал. Трудно представить, чтобы его вдохновили, например, темы строительства ГЭС или революции на Кубе — не потому, что это недостойно поэзии, просто талант Рубцова был совершенно иного рода, а своим даром русский поэт никогда не торговал.
Способный предвидеть будущее, он предсказал трагический исход, выразив это в строчках: «Я умру в крещенские морозы. / Я умру, когда трещат березы». Ошибся в сущей малости (и это удивительно для Русского Севера!): морозы на праздник Крещения в тот год на Вологодчине не ударили. В остальном предчувствия не обманули: тяжелый загул, ссора с невестой и нелепая гибель зимой 1971 года, в 35 лет... После смерти поэта с особой силой зазвучали — как завещание — его стихи:
Россия, Русь —
Куда я ни взгляну!
За все твои старания и битвы
Люблю твою, Россия, старину,
Твои леса, погосты и молитвы,
Люблю твои избушки и цветы,
И небеса, горящие от зноя,
И шепот ив у омутной воды,
Люблю навек, до вечного покоя...
Эти проникновенные слова о Родине подхватили миллионы людей, включая тех, кто прежде великого поэта-современника не замечал. За сим последовали огромные тиражи, переиздания, конференции, конкурсы его имени и даже памятники ему.
«Я умру в крещенские морозы»
Способный предвидеть будущее, он предсказал трагический исход, выразив это в строчках: «Я умру в крещенские морозы. / Я умру, когда трещат березы». Ошибся в сущей малости (и это удивительно для Русского Севера!): морозы на праздник Крещения в тот год на Вологодчине не ударили. В остальном предчувствия не обманули: тяжелый загул, ссора с невестой и нелепая гибель зимой 1971 года, в 35 лет... После смерти поэта с особой силой зазвучали — как завещание — его стихи:
Россия, Русь —
Куда я ни взгляну!
За все твои старания и битвы
Люблю твою, Россия, старину,
Твои леса, погосты и молитвы,
Люблю твои избушки и цветы,
И небеса, горящие от зноя,
И шепот ив у омутной воды,
Люблю навек, до вечного покоя...
Эти проникновенные слова о Родине подхватили миллионы людей, включая тех, кто прежде великого поэта-современника не замечал. За сим последовали огромные тиражи, переиздания, конференции, конкурсы его имени и даже памятники ему.
На многочисленных фотографиях, живописных портретах он в скромном шарфике, замотанном вокруг шеи, задумчиво смотрит на нас, и мы — вольно или невольно, вслух или про себя — читаем его удивительные стихи...
Иллюстрация вверху: Евгений Соколов. «В минуты музыки печальной».