Духовная диверсия, или масонский заряд под фундамент государства Российского

Тайные общества, чуждые клятвы, попытка перекроить Россию по чужим лекалам ценой крови российского народа. Масонские ложи XIX века готовили не просто реформы, а диверсию. Декабристы мечтали о свободе, но несли рабство. Они хотели «счастья для народа», но начали с бунта против своей же страны.

Автор этого материала, философ и публицист Илья Александрович Игин, скрупулёзно выбирает факты, отсеивая романтические мифы. Он вскрывает механизм: как под видом высокой философии и благородных порывов в русское сознание внедряли вирус отрицания. И почему тот вирус до сих пор не обезврежен.

Со школьной скамьи нам знакомы пламенные строки, врезающиеся в память ритмом и пафосом: «Товарищ, верь: взойдёт она, / Звезда пленительного счастья…». Пушкинское послание «К Чаадаеву» 1818-го года преподносится как гимн вольнолюбивой юности, благородному нетерпению сердца, рвущему оковы. Учат чувствовать бунтарский жар, восхищаться гордым негодованием лирического героя и его готовностью отдать «души прекрасные порывы» на борьбу.

Но за красивым романтическим фасадом остаётся невысказанным главное:
— чему на самом деле служил этот пафос?
— куда вели эти порывы, вскормленные не на почве русской традиции, а в салонах, где воскуривали фимиам чуждым западным идеалам?

Пушкин, гений, в юности увлечённый западными идеями «свободы, равенства и братства», позднее преодолел этот соблазн, обратившись к глубинам народного духа. Но сам факт, что именно это стихотворение остаётся одним из столпов школьной программы, красноречив. Оно увековечивает не просто «вольность», а вполне конкретный, враждебный дух — дух отрыва от корней, дух отрицания во имя абстрактных, заимствованных химер.

Поэтому сегодня, как никогда, необходимо дополнить звучные строчки суровым и честным историческим комментарием:
— пора снять позолоту с целой эпохи интеллектуального блуда;
— пора на уроках литературы и истории говорить не только о «прекрасных порывах», но и об их страшных последствиях;
— пора прямо и ясно учить о разрушительном вреде западничества — этой ереси, ставившей отвлечённую идею выше органической жизни нации.

О вреде тайных обществ декабристов-масонов, мечтавших перекроить Россию по чужим лекалам ценою крови. О враждебной сути «Философических писем» Чаадаева, стремившихся внушить народу комплекс исторической неполноценности;
— пора изучать не только бунтарский зов, но и диагноз — диагноз той духовной болезни, которую эти идеи несли России. Только так мы сможем оценить гений Пушкина во всей полноте — не как глашатая разрушения, а как того, кто, пройдя через эти соблазны, обрёл мудрость и силу сказать России слова любви и правды, укоренённой в её собственной священной почве.

Только так, через беспощадный анализ канона, мы сможем привить новым поколениям иммунитет и внятно разъяснить весь вред этих пагубных, чужеродных идей, отравлявших сознание нашего народа.

Обыватель двадцать первого века доволен. Сегодняшний мировоззренческий выбор стал похож на покупку в интернет-магазине: добавить в корзину «западный образ жизни» с трендовым гаджетом или «традиционные ценности» в уютной ностальгической упаковке. Всё разложено по виртуальным полкам, и главное — не нужно искать смысл, а уметь подобрать стильный образ для себя. Вековое противостояние славянофилов и западников, некогда битва титанов за метафизику русской судьбы, ныне выродилось в примитивный выбор потребительской корзины:

— Для одних «Запад» — это сияющий бог потребления, рай гедонизма, где все, включая совесть, имеет ценник.
— Для других «Россия» — лишь ностальгический бренд, удобная обёртка для фальшивого патриотизма.

Интеллектуальная трагедия превратилась в банальный спор о предпочтениях, где глубина подменена гламуром, а идея — инстинктом. В этой всеобщей вульгаризации забыта главная истина: классическое русское славянофильство — явление трагическое, аристократическое и глубоко патриотичное, не имеющее ничего общего с рабским обезьянничаньем. И его полный антипод — классическое западничество — явление, которое в своих радикальных истоках было отравлено чуждыми России идеями.

Его родоначальник, Пётр Чаадаев, будучи активным масоном, чьи взгляды формировались в ложах, сознательно продвигал чуждые православной цивилизации концепции. Все его размышления, облачённые в философскую форму, по сути своей вредили России, стремясь подорвать веру в её уникальный исторический путь и духовные основы.

Настоящая битва происходит не между условными «Востоком» и «Западом», а между аристократией мысли и диктатурой обывателя, между жаждой смысла и культом сиюминутного. И именно в этой войне нам необходимо вернуться к самому радикальному вызову, к тексту-детонатору, который взорвал русское самосознание — к «Философическим письмам» Чаадаева. Чтобы не бороться с карикатурой, нужно опровергнуть и обезвредить оригинал. Чтобы понять, кто мы сегодня, нужно увидеть, в каком кривом и чуждом зеркале нам некогда предлагали увидеть себя.

Парадокс и ключ к пониманию. Чаадаев — личность двойственная. Участник Бородинской битвы, герой войны с Наполеоном, но и хулитель русского мира. Глубинная же правда в том, что его мышление, сформированное масонскими наставниками и чуждыми русской почве западными схемами, привело его к отрицанию самой сути России. Его «западничество» было метафизическим выбором, а стало идеологической диверсией, оформленной как философский трактат. Он не восхищался дорогими экипажами или техническими новинками, он был «отравлен» страшнее — католицизмом как инструментом духовного униформизма и дисциплины разума, видя в нём единственно верный путь, тем самым отрицая святость и истинность Православия. Его критика России была системным отрицанием, основанным на чуждых критериях, принесённых в русскую мысль извне.

Чаадаев преклонялся перед чужой исторической закономерностью, духовным единообразием Западной Европы под эгидой Рима, идеей долга перед абстрактным «человечеством», а не перед своей нацией и её святынями.

… Современные «западники» далеко ушли от глубинных идей своих предшественников. Их взгляды стали поверхностными, и они преклоняются теперь перед гламуром, индивидуальным комфортом, культом личного успеха, эгоистическим индивидуализмом — гедонистическим западным раем. Но от этого разделение нашего общества не стало менее выраженным. Напротив, ввиду повсеместного образования, проникшего во все слои общества, оно проявилось с гораздо большей отчётливостью, чем в эпоху салонов и тайных обществ.

Тогда яд отпускали гомеопатическими дозами — избранным; сегодня отрава разлита в воздухе, которым дышит каждый, и массовое сознание, вооружённое дипломом, но лишённое духовного иммунитета, воспроизводит те же схемы поклонения чужим кумирам, уже не утруждая себя философским обоснованием. Комплекс неполноценности, некогда бывший уделом маргинального меньшинства, стал нормой самоощущения целых поколений, воспитанных на убеждении: всё своё — архаика, всё чужое — прогресс. И теперь мы наблюдаем трагикомический парадокс: чем выше уровень грамотности, тем легче общество сглатывает наживку, даже не замечая крючка.

Чаадаев, будучи масоном, не искал для России высокой миссии. Он искал насильственной перековки по чужим лекалам, через мучительное признание её «неполноценности».

Современный обыватель, привитый искусственным чувством разочарования в своей стране, ищет для себя комфортной идентичности, предпочитая не мучительные поиски смысла, а готовые идеологические полуфабрикаты. Нынешний дискурс лишён и страсти, и трагедии — он плоский, рыночный, удобный. Но истоки этого упрощения лежат в том яде сомнения в собственной ценности, который Чаадаев и его последователи внедрили в русское самосознание.

Сердцем историософии Чаадаева бьётся самый известный и самый ядовитый тезис: «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, у нас нет традиций».

Он утверждал, что Россия, приняв христианство от Византии и скованная игом монголов, выпала из луча всемирного прогресса, став чистым, но испорченным варварством листом. В этом утверждении — роковая ошибка, проистекающая из масонского пренебрежения к органическому пути нации. Находясь в плену гегельянской схемы, где локомотивом истории выступает Запад, Чаадаев объявляет отсутствие сходства с другим — признаком отсутствия сущности у себя. Но уникальность не есть небытие. То, что Россия не повторила путь западного феодализма, Ренессанса и Реформации, не значит, что у неё нет своей внутренней логики. Её традиция — не в отсутствии истории, а в ином типе историчности: в собирании земель ради сохранения цивилизационного ядра, в мессианском сознании «Третьего Рима», в феномене соборности (коллективизма). Монгольское иго не прервало историю; оно закалило её, сделав выживание и духовную стойкость национальным архетипом. Россия не «вне времени». Она существует в своём времени, которое измеряется циклами жертвенного преодоления. Отрицание этого есть форма интеллектуального вредительства.

Отсюда вытекает второй, столь же пагубный постулат: будто Запад в лице католического мира демонстрирует истинное единство, тогда как православие обрекает на пассивность и разобщённость. Чаадаев видел в католицизме с его жёсткой иерархией силу, организующую общество, а в православной созерцательности — причину русской исторической инертности. Здесь он совершает классическую подмену качества духа количеством действия, типичную для рационалистического, масонского мировоззрения. Он принимает внешнюю социальную активность за признак духовного здоровья. Однако православная соборность — это не разобщённость, а высший тип единства, основанный на свободной любви и общей вере, а не на внешнем авторитете. Западное единство, построенное римским правом, — единство механическое. Русское — органическое. То, что он счёл пассивностью, на деле есть терпение, способность к долготерпению, которое есть не слабость, а колоссальная духовная сила. История России — история цивилизационного аскетизма, когда материальное развитие сознательно замедлялось ради сохранения духовной цельности. Героизм и самопожертвование российского народа — прямые плоды этого жертвенного идеала, который Чаадаев слепо счёл признаком отсталости.

Эти посылки приводят к третьему, тотально пессимистичному выводу: у России нет будущего, пока она не вольётся в общеевропейское русло. Но история ХХ века стала живым и страшным опровержением этого тезиса. Россия не просто влилась в западную модернизацию — она создала альтернативный проект глобального масштаба, бросивший вызов самому Западу. Этот проект доказал: у России есть собственное будущее, способное увлекать за собой миллионы. Чаадаев ошибся, потому что мыслил в парадигме единственно верного, навязанного пути, не увидев в России её главной силы — способности к цивилизационному творчеству, рождению новых форм жизни из её собственных глубин.

Наконец, четвёртый, самый поверхностный упрёк: русский человек лишён внутренней дисциплины и логической силы разума, его сознание хаотично. Это утверждение вытекает из непонимания иной природы мышления. То, что Чаадаев принял за недостаток дисциплины, есть интуитивное, целостное восприятие мира. Западный рационализм расчленяет мир, чтобы им овладеть. Русская мысль стремится постичь его в цельности и тайне. Русская литература, взлетевшая вскоре после чаадаевского письма, — лучшее доказательство мощи этого разума.

Где на Западе аналог Достоевскому, исследующему бездны психологии, или Толстому с его поиском абсолютной правды? Их сила — в синтетическом, а не аналитическом подходе. Русский ум дисциплинирован не формальной логикой, а нравственным императивом — в этом его титаническая сила и его вечная мука, непонятная рационалисту-масону.

В этом и заключается тупик чуждой мысли. Ирония в том, что последователи Чаадаева пытаются представить его глубоким патриотом. Это опасная ложь:
— его западничество было не методом терапии, а отрицанием существования самого пациента;
— он отрицал право России на свою особую судьбу;
— его спор со славянофилами был противостоянием органичного национального чувства и навязанной идеологической конструкции.

N.B. Сегодня этот уровень искажён до неузнаваемости. Современное квази-противостояние — это спор не о судьбах человечества, а о предпочтениях в образе жизни: тотальный гедонизм против вульгарного национализма, который часто является лишь болезненной реакцией на тот самый комплекс неполноценности, семена которого посеял Чаадаев. Исчезла почва для высокого диалога, ибо был подорван его фундамент — вера в самоценность русской судьбы.

Чтобы выйти из этого тупика, нужно не просто опровергнуть деструктивные идеи Чаадаева. Нужно отвергнуть сам тип мышления, ставящий внешние, заёмные критерии выше внутренней правды. Вернуться к духовной автономии. Вновь научиться ставить вопросы не об уровне жизни, а о смысле жизни нации, исходя из её собственного духовного опыта. Подлинное преодоление чаадаевщины начинается, когда мы полностью очищаем наше самосознание от навязанного им яда сомнения в нашей исторической правоте. России нужна не новая, заёмная метафизическая цель, а трезвое и бесстрашное утверждение своей собственной, выстраданной цели. Цели, достойной её жертв, её терпения и её нерастраченной духовной силы, которая всегда существовала вопреки всем «философическим письмам».

Илья Александрович Игин — член Российского союза писателей.

Читайте больше новостей в нашем Дзен и Telegram