Казалось бы, главный страх чеховского «человека в футляре» характерен для авторитарных обществ. Там от гражданина требуется быть лояльным режиму, но правила поведения специально чётко не определены. Можно иметь в виду одно, а люди услышат другое, и потом утомишься оправдываться. Это заставляет индивида по сто раз обдумывать каждый чих. Тем более режим тоже живёт по принципу «как бы чего не вышло»: предпочитает настучать по сусалам даже лояльному персонажу, чтобы остальные не расслаблялись. В правовом обществе всё должно быть яснее и человечнее: есть законы, в которых чётко прописано, чего делать и говорить нельзя. А всё остальное – можно. Но Интернет очень многое изменил.


Так обретают власть

В 2006 году общественный деятель Тарана Бёрк брала интервью у 13-летней девочки, ставшей жертвой сексуального насилия, и в ответ на её рассказ смогла только выдавить из себя: «И я тоже». Созданный Бёрк документальный фильм «Me Too» никакого резонанса не вызвал. Однако 10 лет спустя с её подачи актриса Алисса Милано призвала голливудских коллег ставить у себя статус «Me Too», если тема сексуальных домогательств коснулась и их тоже. А кто упустит такой шанс попиариться? Тем более домогательствами можно назвать что угодно: например, если продюсер, от которого зависит кастинг актрис, когда-то давно приглашал в ресторан. И это выглядело двусмысленно.

Пресса бросилась выяснять у актрис подробности, а их признания заполнили первые полосы таблоидов. Вслед за голливудскими небожительницами аналогичный статус выставили у себя в соцсетях 200e_SNbSтыс. обычных американок, давая понять, что в общественной жизни Америки процветает настоящий сексуальный терроризм. Продюсера Харви Вайнштейна осудили на 23 года как серийного насильника на основании одних только показаний потерпевших. «Посмотрите на его лицо – там же всё написано», – возражали общественные инквизиторы в стране, где всё ещё существует презумпция невиновности.

Точнее, она точно существовала до «Me Too», а сегодня в этом всё больше сомнений. Например, в далёком 2001 году известный телеведущий Такер Карлсон был обвинён незнакомой женщиной в изнасиловании, совершённом в городе, где он никогда не был. Такер доказал свою невиновность, потратив 14 тыс. долларов на адвокатов. «Потерпевшая», которую поддерживали несколько феминистских ячеек, оказалась сумасшедшей. Похожая история произошла с журналистом Джоном Фондом, первым пером The Wall Street Journal: он выиграл суд, но из-за скандала теперь работает в заштатном журнале. В 2010-е для обвинённых в домогательствах мужчин резко возросли шансы получить не урок, а срок, поскольку судья тоже живой человек. Он ведь понимает, что начнётся, если его решение не удовлетворит толпу.

Американские суды – довольно стойкий институт. Несмотря на отдельные казусы и предвзятости, они по большей части руководствуются законами, а не эмоциями обывателей. Де-юре независимых федеральных судей никто не может снять с должности, если какой-то приговор не нравится массам. Они занимают должности пожизненно. А вот судьи штатов обычно избираются населением со всеми вытекающими.

Когда-то суды учреждали, чтобы избежать скорых и диких расправ толпы над слишком гордыми, слишком богатыми или слишком непохожими. Однако в цифровую эпоху толпа делает своё дело при помощи остракизма, ласково именуемого «культурой отмены». Когда актёра Кевина Спейси обвинили в сексуальных домогательствах (на сегодня он оправдан по всем пунктам), продюсеры стали разрывать с ним контракты и ему же вчинять многомиллионные иски: мол, поведение ответчика заставило меня пойти на такой шаг.

Писательница Джоан Роулинг была без пяти минут миллиардершей, когда ляпнула что-то неполиткорректное про трансгендеров, а те развернули против неё истеричную кампанию. Оказалось, что просто пояснить свою мысль и извиниться недостаточно. В 2020 году Роулинг опубликовала объяснения размером в 3600 слов, где явно пыталась вызвать жалость: она, мол, сама пережила домашнее и сексуальное насилие, после чего «опасается проникновения мужчин в женские пространства». Ничто не помогало: издатели стали отказываться от сотрудничества с самым продаваемым писателем современности. Роулинг была вынуждена вернуть премию Роберта Кеннеди за достижения в области прав человека.

Можно уже не стесняться двойных стандартов. Деятельницы «Me Too» на каждом углу повторяют, что показаниям потенциальных жертв сексуальных преступлений нужно безоговорочно верить. Однако после нападения боевиков ХАМАС на Израиль в октябре 2023 года движение «Me Too» проигнорировало информацию о сексуальном насилии в отношении израильских женщин. А ряд активисток-феминисток вроде директора Центра по борьбе с сексуальным насилием при Альбертском университете Саманты Пирсон вдруг заговорили, что в конкретном случае женщинам верить на слово не нужно. Зато если под отмену попадает известный актёр или футболист, инквизиторы всегда на стороне обвинения.

И редко кто может позволить себе что-то вякнуть. Французская актриса Фанни Ардан позволила: «Я не уважаю движение, основанное на доносах. Я предпочитаю доверять правосудию, я ненавижу, когда пресса занимается линчеванием, не имея на руках доказательств. Отсутствие веры в правосудие – это конец демократии. Пресса не может играть роль суда – это очень опасно, здесь заканчивается свобода и начинается мракобесие, диктат гетто. Всё это порождает страх быть исключённым из общества. А вы представляете, что можно делать с людьми, охваченными страхом, – ужасные вещи». Ардан напомнила недавние времена маккартизма в США, известные как эпоха «охоты на ведьм». «Ведьмой» можно было легко стать по подозрению хоть в какой-либо симпатии к коммунизму. Сегодня чёрная метка выдаётся тем, кто против диктата меньшинств и всевозможных левацких экспериментов.

Естественно, в 76-летнюю Ардан полетели гроздья гнева. Ведь спускать подобные речи нельзя, потому что только всеобщее молчание способно приносить инквизиторам власть. Опасаясь их обвинений, все вокруг начинают играть по их правилам. Номинированная на «Оскар» актриса Флоранс Пью на всякий случай извиняется, что носила популярную среди чернокожих причёску: дескать, это было «присвоением чужой культуры». Белый мэр Миннеаполиса, будучи политиком, не мог не рыдать горючими слезами над могилой чернокожего вора и наркоторговца Джорджа Флойда, чтобы не сойти за соучастника убивших его полицейских. Европейские чиновники вынуждены помалкивать, что бесконтрольная иммиграция может сделать Европу пороховой бочкой. Ибо чем выше статус спикера, тем выше и вероятность возмущения толпы.

Ничего лишнего

Кто-то спросит, а что в нынешней «культуре отмены» принципиально нового? В Древних Афинах, например, применялся остракизм: на агоре собирались все граждане и царапали на глиняных черепках, именуемых «остраконами», имя человека, которого они хотели бы из полиса изгнать. И если недоброжелателей у того набегало достаточное количество – пожалуйста, с вещами на выход. Основную часть собственности конфисковывали, а несчастный изгнанник даже ничего не мог возразить: чем он провинился и перед кем конкретно, не пояснялось. Под остракизм попадали весьма достойные люди вроде Аристида и Фемистокла, и даже великого Перикла чуть не прогнали. Чем это не «культура отмены»?

Однако остракизм появился в Афинах не стихийно. Его учредил мудрейший законодатель Солон. Получается, он видел в этом институте толк? Всё правильно: Солон вполне разумно считал, что остракизм будет способствовать улучшению нравов. Ведь не все мерзкие поступки уголовно наказуемы. Вот, к примеру, ходит какой-нибудь аристократ, задрав нос, разговаривает со всеми через губу. Вроде бы никаких законов не нарушает, а напряжённость в обществе растёт, не ровён час, дойдёт до поножовщины. А будет ли этот жлоб пальцы раскидывать, зная, что если обиженные граждане имечко его на черепке нацарапают, то пойдёт он из блестящих Афин по миру, куда Сократ телят не гонял?

Такая перспектива действует абсолютно на всех. Включается отшлифованный веками инстинкт самосохранения, поскольку для наших пращуров изгнание из племени было страшнее смерти. Ведь, если ты погиб за сородичей в бою или на охоте, есть шанс, что о тебе сложат предания, а о потомстве позаботятся. Твои гены и память о тебе будут жить хотя бы ещё пару поколений. Изгнание почти наверняка означало смерть во всех смыслах.

В средневековой Европе формой «культуры отмены» было отлучение от церкви. Тут другая песня: римские папы использовали этот рычаг в политической борьбе со светскими сеньорами, неоднократно отлучая графов, курфюрстов, королей и даже императоров. Если у Рима руки были коротковаты срубить кому-то из них голову на плахе, то через «отмену» всегда можно было усложнить знатному строптивцу жизнь. Народ ведь в те времена был дико напуган перспективами Страшного суда. А каковы твои шансы прилично устроиться после смерти, если ты служишь отлучённому от церкви или состоишь с ним в родстве? Как минимум, сторонников у «отменённого» поубавится. Папы иногда входили в раж и отлучали многотысячные сообщества вроде альбигойцев. Разве не то же самое творит сегодня сетевая толпа: уничтожает репутацию и возможности тех, кого пока не может уничтожить физически?

Правда, когда папским войскам удавалось захватить альбигойские замки, то пленников они вполне натурально сжигали (костёр Монсегюра, например, поглотил более 200 мучеников). И вроде бы радоваться нужно, что Кевина Спейси отлучили только от кино – нравы стали экологичнее. И что в конце концов плохого в «отмене» какого-нибудь мерзавца, пристающего к приличным женщинам и оскорбляющего людей по расовому признаку? Разве не угроза «отмены» заставила многих фашистов, сексистов и гомофобов прикусить язык?

Однако «культура отмены» в нынешнем виде не несёт даже тех сомнительных плюсов, какие имела в прежние времена. Во-первых, параллели с афинским остракизмом некорректны. Во времена Солона на агоре голосовало не более пяти тысяч свободных мужчин, имевших в полисе собственность. То есть люди «с понятием». Поэтому за целый век известны лишь полтора десятка случаев применения остракизма (в первые 20 лет закон не применялся вовсе). А кто сегодня чинит отмену, категорически неизвестно. Непонятно даже, насколько набросившийся на Джоан Роулинг сетевой сброд отражает возмущение широких слоёв. Вполне возможно, если гонителей писательницы собрали бы на площади, один их вид вызвал бы омерзение и стыд абсолютного большинства. А у храброй и независимой Роулинг только прибавилось бы поклонников.

Во-вторых, нынешняя «культура отмены» скорее разворачивает вспять моральный прогресс, чем несёт воспитательный эффект. Ведь ещё недавно не ставилось под сомнение постепенное движение человечества от традиции к модерну, от общины к индивидуализму. Уже никому не нужно доказывать, что на себя человек работает с большей выдумкой и отдачей, чем на «общее благо», которое перераспределяет «дядя». Не бывает общинного сознания «от природы». Община необходима на ранних этапах развития, когда ресурсов хватает только на выживание и всем нужна страховка: крестьянину от неурожая, князю – от недобора налогов. Когда вопрос выживания не стоит, «общинное сознание» исчезает само собой.

Но стремление к индивидуальному успеху и независимости заставляет людей всё время переходить из одной группы в другую, обладающую более высоким социальным статусом. А на этом пути надо уметь приспосабливаться к мнению людей. И создаётся впечатление, что, освобождаясь от сформированной веками клетки норм, человек к концу XX века поднялся на вершину горы и теперь снова спускается вниз – к общинному сознанию, где никто не смеет возразить совету старейшин, решившему, что Кевин Спейси заслуживает сожжения заживо.

Ещё недавно считалось, что вот-вот наступит «конец истории». Войны и эпидемии не прекратятся, но передовой мир без вариантов будет демократическим, капиталистическим и внутренне свободным. Держать рот на замке характерно для родо-племенного строя или тоталитарных диктатур. А в развитой демократической стране материально независимый человек может творить, что его душе угодно. Но в рамках легитимной культуры можно высказывать любые мнения, а право и способность их отстаивать освящены законом и являются фундаментом достоинства. Однако неожиданно тоталитаристская идея контроля над обществом вернулась в мутировавшем виде и застала западные демократии врасплох.

В-третьих, просто игнорировать «отмену» и гнуть свою линию сегодня подчас сложнее, чем в прежние времена. В XVII веке крошечная Голландия оказалась редким местом в Европе, где католики, протестанты и иудеи могли жить в соседних домах, не опасаясь стать жертвами санкционированного властями террора за свою веру. Философ Барух Спиноза, поселившийся тогда в Амстердаме, пробовал поделиться своим прочтением Талмуда с членами местной еврейской общины. Вот, дескать, рабби называет пророка Моисея автором Второзакония. Но почитайте внимательно – в тексте упомянута смерть этого самого Моисея. Разве сей факт не рушит всю теорию? Но община крепко держалась друг за друга и предпочла отменить Спинозу за богохульство. Правда, из «отмены» ничего толком не получилось, поскольку философ переехал в соседний Лейден, где хорошо зарабатывал как мастер по изготовлению линз, микроскопов и телескопов. Бюргерам Лейдена было наплевать, что думают о Спинозе амстердамские евреи, которые ничем не могли им навредить.

Зато сегодня Кевин Спейси не смог бы спрятаться от травли даже в Австралии, потому что каждый его шаг обсуждается в Интернете, а принявший «токсичного» актёра продюсер быстро ощутил бы последствия. Снять с себя обвинения или как-то исправиться в случае «отмены» невозможно. Хотя даже перед лицом свирепой инквизиции у Галилео Галилея и Джордано Бруно был выбор. Галилей спас себя от пыток и костра, отрёкшись от гелиоцентрической модели мира, а современные еретики никак не могут остановить аутодафе. Для них ситуация напоминает жуткий фильм «Советник», где благополучный американский юрист ввязывается в дела с наркокартелем, но всё идёт не по плану, и у него похищают любимую женщину. Он бы рад всё исправить, встретиться, поговорить, как привык в судах. Но картель никем не персонифицирован, кто и как принимает решения – неизвестно. Соответственно и говорить не с кем. Остаётся только ждать, когда труп любимой выбросят на свалку, а по почте придёт диск с записью её последних часов.

В-четвёртых, учёным в чём-то и легче было выживать в противоборстве с церковью, когда Европа была лоскутным одеялом. Начались у тебя проблемы с инквизицией – уехал в Англию, Голландию или Фландрию, где инквизиции нет. Нашёл себе просвещённого покровителя – и в его владениях ты защищён от любой угрозы. Самое главное, что никто не может заставить тебя нести ахинею, будто ты обнаружил душу при вскрытии тела, тем самым превращая науку в схоластику и теряя уважение коллег. А сегодня такой риск есть.

Наука на костре

В 2006 году, когда движение «Me Too» только оттачивало клыки, экономиста Ларри Саммерса вынудили уйти с поста президента Гарвардского университета. Саммерс жестоко обидел женщин-учёных: они, мол, не могут достичь значительных успехов в естественных науках и математике из-за существенного генетического отличия от мужчин, а не из-за социального неравенства. И хотя список лауреатов Нобелевской премии по физике, химии или медицине говорит сам за себя, комментаторы без конца повторяли не его, а слова профессора биологии Нэнси Хокинс, которая во время речи Саммерса «вылетела из зала, ибо боялась, что иначе потеряет сознание или её вырвет». Ларри погнали с должности в Гарварде, а вместо него демонстративно назначили женщину – впервые за 370 лет существования университета.

«АН» не раз рассказывали, как на Западе учёных «отменяют» за их исследования. У кого-то получился неполиткорректный вывод, кто-то просто взялся за скользкую тему вроде гомосексуальности животных. От нобелевского лауреата Джеймса Уотсона хором отвернулись издатели, фонды, музеи с бомбической формулировкой «высказал взгляды, далеко выходящие за допустимые дискуссией рамки». Где была бы сейчас наука, если бы никто не осмеливался выйти за рамки дискуссии в вопросе о сотворении мира на шестой день? Хотя большая часть критиков не способна объяснить, что такое оксиданты и двойная спираль, они называли невеждой 80-летнего нобелевского лауреата. Факты разошлись с левацкими мантрами в их головах – так тем хуже для фактов.

Но разве учёный не обязан быть антенной человечества? Если на нашу планету нацелится астероид, разве астрофизик должен помалкивать, чтобы никого не расстроить? Если прежде чем учёный выскажет своё суждение или изложит результаты исследований, он начинает просчитывать вероятность своей «отмены», то про науку можно забыть. В лучшем случае мы будем иметь политкорректных экспертов и публицистические произведения, присыпанные научной терминологией.

Тенденция наметилась в 1980–1990-е, когда в западных университетах активно готовили специалистов по гендерным и расовым проблемам. На эти факультеты валом шли инфантильные идеалисты, желающие переделывать мир. Впоследствии оказалось, что на их профессии нет рынка. Ничего страшного: левые партии уловили тренд и продавили законы, обязывающие корпорации и муниципалитеты иметь у себя отделы по работе с социофобами, гомосексуалистами или бывшими алкоголиками. Люмпен-интеллектуалы, словно советские политруки, монетизировали свои странные навыки, становясь частью академической среды, как физики или биологи. Они не решали никаких проблем, лишь гипертрофируя их и изобретая новые статьи финансирования: на адаптацию геев к жизни после каминг-аута или на повышение самооценки.

Дальше – больше: старались не вспоминать, что США – единственная страна на земле, которая пошла на гражданскую войну ради запрета рабства. А стирание истории как раз и приводит к тому, что общество не в состоянии себя самоидентифицировать. Вместо «града на холме» Америка представляется многим американцам лишь «захваченными у индейцев землями». Вместо гордости за достижения предков они учатся испытывать стыд. А Интернет прекрасно передаёт не только тексты и изображения, но и страх что-нибудь не то ляпнуть и попасть на костёр.

Читайте больше новостей в нашем Дзен и Telegram