Родственники мужа явились "на остатки" после праздников. Только вот стол в этот раз их удивил
Они позвонили третьего января в обед. Мать Игоря сказала, что заедут ненадолго, с Вадиком и Аллой. Попьют чайку, заодно доедим праздничное.
Я держала телефон и смотрела на пустой холодильник.
Пустой.
Каждый год одно и то же. Я три дня готовлю на Новый год. Мы с Игорем отмечаем вдвоём. Второго января приходит его семья: мать, брат с женой. Садятся за стол и методично съедают всё, что осталось.
Называют это "ну чего добру пропадать" и "мы же семья".
В прошлом году доели три салата, половину утки, закуски, нарезки. Сидели до вечера. Унесли с собой два контейнера оливье и селёдки под шубой. Я потратила на готовку двадцать тысяч и три дня. Нам с Игорем досталось праздник встретить и проводить гостей.
В позапрошлом так же. И годом раньше тоже.
Они приезжали, ели, пили мой чай, забирали остатки. Галина Фёдоровна, свекровь, каждый раз заглядывала в холодильник перед уходом. Проверяла, не осталось ли ещё чего. Открывала контейнеры, заглядывала за банки с вареньем.
В этом году я решила иначе.
Готовила как обычно. Салаты, горячее, закуски. Стол ломился. Мы с Игорем встретили Новый год, выпили, поели. Первого января позавтракали остатками, пообедали тоже.
А вечером я собрала всё, что осталось. Упаковала в контейнеры. Аккуратно, герметично. Четыре больших судка под завязку.
И отнесла соседке снизу.
Вере восемьдесят три. Живёт одна, пенсия маленькая. Я иногда приношу ей продукты, она всегда благодарит и плачет. Крестит меня дрожащей рукой.
Я принесла ей четыре контейнера. Оливье, шуба, жаркое, запечённая курица. Она открыла дверь, увидела пакеты и всплеснула руками. Губы задрожали. Я сказала, что нам не съесть, а выбрасывать жалко.
Она забрала. Благодарила, кланялась, перекрестила меня три раза.
Я вернулась домой. Игорь сидел перед телевизором с пивом. Спросил, куда ходила. Я ответила, что к Вере снизу отнесла остатки. Он кивнул, не отрываясь от экрана.
Я помыла контейнеры. Убрала в холодильник пустые полки. Протерла. Осталось только масло, кетчуп, яйца и молоко.
И теперь они едут.
Я не сказала Игорю о звонке. Просто молча накрыла стол. Поставила чайник, достала печенье из шкафа. Магазинное, в пачке. Дешёвое, за пятьдесят рублей.
Они пришли через час. Галина Фёдоровна с тортом в руках, Вадик с Аллой с пустыми. Целовались в щёки, раздевались в прихожей. Галина Фёдоровна сняла шубу, поправила причёску в зеркале.
Прошла сразу на кухню. Оглядела стол. Чайник, пачка печенья, её торт.
Повернулась ко мне. Брови вверх, глаза вопросом.
Я спокойно сказала, что чай сейчас заварю, и жестом пригласила садиться.
Она не села. Переглянулась с Вадиком. Прошла к холодильнику. Открыла. Заглянула внутрь. Помолчала. Наклонилась ниже, заглянула на нижние полки.
Молчание тягучее, неловкое.
Она закрыла дверцу. Повернулась. Лицо непонимающее.
Спросила про салаты.
Я ответила, что доели. Все.
Алла села за стол. Разглядывала печенье с сомнением. Взяла одно, покрутила в пальцах. Вадик стоял у стены, руки в карманах джинсов. Смотрел в пол.
Галина Фёдоровна не садилась. Переспросила, как это доели. Мы же всегда столько готовим. На неделю хватает.
Я наливала кипяток в заварник. Сказала, что в этом году меньше приготовила. Как раз на нас с Игорем.
Она молчала. Смотрела на меня так, будто я говорила на иностранном языке.
Игорь вышел из комнаты. Обнял мать, поздоровался с братом. Сел за стол. Я налила чай всем. Порезала торт, который принесла свекровь. Бисквит был сухой, крем заветренный. Покупной, дешёвый.
Мы сидели и пили чай. Галина Фёдоровна молчала. Ела торт маленькими кусочками, губы поджаты тонкой ниточкой. Жевала медленно, смотрела в окно.
Алла пыталась поддержать разговор. Спрашивала про праздник, как встретили, что смотрели по телевизору. Игорь отвечал коротко. Хорошо. Весело. Фильмы разные.
Галина Фёдоровна допила чай и встала. Сказала спасибо за чай, голос холодный. Пора идти, наверное.
Они оделись быстро. Вадик так ничего и не сказал за весь визит. Алла улыбнулась натянуто на прощание, уголки губ дёргались. Галина Фёдоровна даже не посмотрела на меня. Застёгивала шубу и смотрела в сторону.
Дверь закрылась. Игорь стоял в коридоре.
Спросил, что это было. Я прошла мимо него на кухню. Начала убирать со стола. Он повторил вопрос. Добавил, что я специально ничего не оставила.
Я поставила чашки в мойку. Включила воду. Горячая струя шумела, пар поднимался. Сказала, что отнесла остатки Вере. Ей нужнее.
Игорь постоял. Сказал, что мать расстроилась. Голос глухой.
Я не обернулась. Мыла чашки, тёрла губкой круговыми движениями. Объяснила спокойно: двадцать тысяч на продукты, три дня готовки. Мы с ним встретили праздник, поели два дня. Остатки отдала одинокой бабушке с пенсией двенадцать тысяч. Его мать расстроилась, что не получила бесплатный обед?
Он молчал. Дышал тяжело за спиной.
Я продолжала, не оборачиваясь. Каждый год одно и то же. Они приходят, уплетают, уносят. Я готовлю не для себя, а для них. Спасибо не слышу. Это само собой разумеется у них.
Игорь сказал одно слово: семья.
Я выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Сказала, что Вера теперь тоже семья. Буду готовить для неё.
Игорь развернулся и ушёл в комнату. Хлопнула дверь. Потом звук включенного телевизора, громкий, нарочито громкий.
Я домыла посуду. Вытерла стол. Села у окна с остывшим чаем. За окном серело, третьего января, город просыпался после праздников. Редкие машины внизу, следы на снегу.
Галина Фёдоровна не звонила неделю. Потом позвонила Игорю. Я слышала, как он говорит тихо в комнате, дверь закрыта. Голос приглушённый, извиняющийся.
Вышел мрачный. Сказал, что мать обиделась. Я унизила её.
Я сидела на диване с книгой. Спросила, чем именно. Тем, что накормила голодную старушку?
Он не ответил. Ушёл курить на балкон.
Через две недели Вадик написал мне сообщение. Короткое, колючее. Что мать плачет, что я настроила Игоря против семьи, что так не поступают родные люди.
Я прочитала и удалила. Не ответила.
В феврале был день рождения Галины Фёдоровны. Мы приехали с подарком. Я купила хороший плед и французские духи. Дорого, но красиво.
Она приняла подарки сухо. Кивнула, поставила коробку на комод. Не развернула, не посмотрела. Мы сидели за столом, ели торт, который купила Алла. Галина Фёдоровна разговаривала с Игорем, со мной не обращалась. Смотрела мимо, будто я из стекла.
Я сидела и пила чай. Торт был приторный, крем химический. Доела из вежливости.
Уезжали рано. Галина Фёдоровна проводила нас до двери молча. Обняла Игоря, мне кивнула холодно.
В машине Игорь сжимал руль. Молчал всю дорогу. Я смотрела в окно на пролетающие фонари.
Дома он спросил, долго ли я собираюсь её игнорировать.
Я сказала, что не игнорирую. Просто больше не буду кормить бесплатно.
Он хлопнул дверцей шкафа. Ушёл в ванную. Вода шумела долго.
Я легла спать. Накрылась одеялом до подбородка. Слушала, как он ходит по квартире. Потом лёг рядом. Повернулся ко мне спиной.
На Восьмое марта Галина Фёдоровна не поздравила меня. Игорю написала длинное поздравление в общий семейный чат. Мне ничего.
Я не обиделась. Купила себе букет сама. Тюльпаны, жёлтые и белые. Поставила в вазу на подоконник.
Игорь подарил духи и коробку конфет. Молча, утром перед работой. Я поблагодарила. Мы позавтракали и разошлись по делам.
Вера звонила мне каждую неделю. Спрашивала, как дела, рассказывала про свою жизнь. Я иногда заходила к ней с продуктами. Она встречала всегда радостно, обнимала, звала на чай.
В апреле у неё был день рождения. Восемьдесят четыре. Я испекла пирог с яблоками. Принесла вечером, с пакетом продуктов. Она плакала от радости, целовала мне руки.
Мы сидели на её кухне, пили чай, ели пирог. Она рассказывала про молодость, про мужа, который умер двадцать лет назад. Показывала старые фотографии в альбоме. Смеялась и плакала одновременно.
Я уходила поздно. Она стояла в дверях и махала рукой, пока я не зашла в лифт.
На майские праздники Галина Фёдоровна не звонила. Игорь съездил к ней сам. Я осталась дома. Убиралась, стирала, смотрела сериал.
Он вернулся вечером. Сказал, что мать передаёт привет. Голос ровный, без эмоций.
Я кивнула. Спросила, как она. Он пожал плечами. Нормально.
Мы поужинали молча. Я сварила пельмени, простые, магазинные. Он ел, смотрел в тарелку.
Потом спросил, неужели я так и не хочу наладить отношения с его матерью.
Я положила вилку. Посмотрела на него. Сказала, что отношения наладятся, когда она перестанет считать меня бесплатной столовой и поварихой.
Он больше не спрашивал.
Летом мы поехали в отпуск вдвоём. Сочи, две недели. Снимали квартиру у моря, ходили на пляж, ели в кафе. Игорь был спокойный, расслабленный. Мы почти не ссорились.
Галина Фёдоровна звонила ему каждый день. Он отвечал коротко, говорил, что всё нормально, отдыхаем. Она спрашивала, почему я не подхожу к телефону. Он отвечал, что я на пляже или в душе.
Мы вернулись загорелые и отдохнувшие. Привезли ей подарок — набор чая и крымское вино. Игорь отвёз сам. Я не поехала.
Осенью Вера заболела. Я каждый день заходила к ней с супом, с кашей, с чаем. Сидела рядом, пока она ела. Она держала мою руку своей сухой ладонью и благодарила.
Выздоровела через две недели. Сказала, что я её спасла.
На Новый год я снова готовила. Меньше, чем раньше. Только на нас с Игорем. Встретили вдвоём, выпили шампанского, посмотрели салют с балкона.
Второго января остатки снова отнесла Вере. Она встретила с улыбкой, уже ждала.
Третьего Галина Фёдоровна не звонила.
Интересно, поняла ли она наконец, что традиция изменилась навсегда?
Вадик теперь не пишет мне вообще, общается только с братом. Галина Фёдоровна при встречах холодна и сдержанна, разговаривает только с сыном. А Алла как-то сказала мне в курилке на семейном празднике, что завидует моей смелости и тоже устала кормить всю родню мужа за свой счёт.